у входа Гладков остановился, перевёл взгляд на меня.
— Командир, заходил к Кулагину? — обронил Гладков, не поднимая взгляда.
— Заходил. Он лежит, гимнастёрку не снимал, — я ответил коротко.
— Я к нему завтра с утра сам зайду. У Кулагина с моей машиной в Кашине в марте была одна история, я не рассказывал тебе.
— Не рассказывал, и не надо. Если хочешь — зайди. По нему сегодня — не уходи близко, постой у входа.
— Постою у входа, — Гладков шевельнул плечом.
Гладков переступил через порог моей землянки и пошёл дальше, к своей. По его шагу я разобрал, что вечер у него сегодня шёл без гармони — на гармонь у него после Бурцева сил уже не было. Это в полку у нас бывало редко, и я по таким вечерам у Гладкова без гармони учился различать недели его внутренней работы. Эта неделя у Гладкова шла на пределе — он за неё уже три раза молчал по вечерам, и сегодня — четвёртый.
В Калаче в эту неделю мы продолжим работать в том же темпе — два вылета в день, пара Як-1 от десятого ИАП, цели те же. К августу мы войдём с теми машинами, на которых работаем сейчас, и с теми людьми, кто доживёт. По обоим параметрам у меня сегодня сомнений не было. Я лежал на нарах и отвыкал загадывать дальше, чем на одно утро вперёд. Эту привычку я выработал в Смоленске в августе сорок первого, и к концу июля сорок второго она у меня вернулась к своему первому виду.
За пологом землянки прошёл часовой по сухому. У дальнего края Калача знакомая басистая собака пролаяла два раза и стихла — я этот лай за неделю в полку уже не отличал от тишины.
Глава 13
«Дорога»
Двадцать третьего июля Кожуховский отправил меня в штаб дивизии.
Это была обычная штабная посылка, какая в полку случается раз в две-три недели — командиру эскадрильи лично подвезти отчётные документы по утвержденным наградам и по списочному составу. Кожуховский попросил заодно отвезти одно служебное письмо командиру дивизии, и я согласился без вопросов; за зиму в Кашине я к этой процедуре привык. Полуторка вышла из Калача в шесть утра, я был у штабной за десять минут до. Под моими ногами в утренней пыли шёл сизый след часового, прошедшего ночью к посту у дальнего капонира.
Шофёр был немолодой, лет сорока, из БАО, с обветренным лицом и медленной речью. По его манере держать баранку — пальцами расслабленно сверху, а не ладонью — я понял, что человек он за рулём давно, и на этой полуторке у него ход выработан до автоматики. Я сел в кабину рядом с ним и не стал разговаривать. Шофёр тоже молчал.
Штаб дивизии стоял в Калаче-на-Дону, в восьмидесяти километрах на юго-восток. По карте дорога шла в основном через сухую степь, без посадок, с одним отрезком вдоль Дона по правому берегу. На карте у меня в планшете была отмечена линия — от Калача через Перелазовский, через Чернышковский, до Калача-на-Дону, штаба восьмой воздушной армии. Командующий восьмой ВА на двадцать третьего числа — генерал-майор Хрюкин — должен был у нас сегодня по графику проводить совещание с командирами полков. Трофимов с утра уже выехал отдельно, не моим транспортом.
К восьми утра мы прошли половину пути. Степь к семи прогрелась до тридцати градусов, и в полуторке от мотора шло тепло, поверх жары. Я снял шинель, положил рядом с собой на сиденье. Шофёр шинели не снимал — у него за зиму в шинели выработалась привычка, и в полуторке без шинели ему было непривычно.
Между Перелазовским и Чернышковским дорога вышла на длинный прямой отрезок, без поворотов на пятнадцать или двадцать километров. На этом отрезке мы и увидели колонну пехоты.
Колонна шла нам навстречу. То есть — на восток, с северо-запада, в сторону Дона. Это была не короткая группа, а полноценная колонна — длиной километра в три, может больше. По центру шли люди в шинелях не по жаре, со скатками за спиной, с винтовками через плечо. По обочинам, по краям дороги, шли отдельные — раненые, на костылях, кто-то перевязанный по голове. Между группами и колонной шли подводы с грузом, повозки с лошадьми. На некоторых телегах сидели по двое-трое, по одной женщине, дети — это были, видимо, остатки сельских жителей из района, который полк не удерживал.
Шофёр сбавил ход. Полуторка пошла по правой обочине, на двадцати-двадцати пяти, чтобы не врезаться в колонну и не тратить лишнего топлива на остановки. Мы шли так минут пять, потом ещё пять.
Через нас прошёл «эмка» — штабная легковая чёрного цвета, с двумя командирами на заднем сиденье в высоких фуражках. «Эмка» обогнала наш полуторку слева, по встречной полосе, не сбавляя; шофёр у неё был молодой, лихой, со свежей формой. Через минуту прошла вторая «эмка» — серого цвета, с другими командирами. Через ещё минуту — третья. Все они шли по встречной полосе, мимо колонны, не сбавляя.
Я смотрел на колонну через окно полуторки.
Это была колонна 28-й армии, отходящая по приказу с северо-западной полосы. По карте 28-я к двадцать третьему числу выходила с района Купянска и севернее, через Россошь, к Дону. Полоса её отхода лежала ровно по той дороге, по которой мы сейчас шли. Я об этом знал из сводок дивизии, не подробно, но в общих чертах. По обстановке у них за неделю — три позиции потеряно, четыре населённых пункта оставлено, потери считают тысячами.
На сорок седьмом или сорок восьмом километре по дороге у нас на пути встал короткий затор — впереди телега сломалась, и колонна замедлилась. Шофёр заглушил мотор. Мы оба вышли из полуторки.
Я стоял у крыла и смотрел вдоль колонны. Лица в этой колонне были — обыкновенные. Усталые. Запылённые. Без выраженного выражения. Шли молча, изредка кто-то говорил соседу что-то короткое — про обувь, про воду, про то, что впереди. У одного из бойцов на плече шла свежая повязка через гимнастёрку — видимо, в пути зацепило, и он сам себе перевязал. Шёл с винтовкой в правой, повязка на левом плече.
Ко мне подошёл один из шедших — молодой, лет двадцати трёх, в офицерской фуражке без пера, с двумя кубиками в петлицах. Лейтенант. У него за плечом висела сумка-планшет, и в правой руке он держал
