— пробурчал он. — Чуть что, сразу я.
Он вышел на старт, потряс руками и покосился на установку.
— Вы только в голову не стреляйте… — протянул он с надеждой.
Я дал ему секунду, дождался первого шага и нажал рычаг. Первый мяч вошёл ему в бедро. Мирон взвыл, подпрыгнул, сбился с шага и тут же полез напролом между лавкой и матом, где проход был уже и где я как раз его ждал. Второй мяч прилетел в бок. Он дёрнулся, налетел плечом на мат, попытался проскочить поворот на скорости, запутался в собственных ногах и едва не растянулся на полу.
— Ай! — заорал он, прикрывая рёбра.
— Двигайся, артист! — рявкнул я и послал третий мяч, чтобы не расслаблялся.
Мирон добежал до финиша злой, красный, с широко раскрытым ртом. По дороге умудрился собрать на себя ещё два попадания и теперь смотрел на меня так, будто собирался придушить. Вот это мне и нужно было — разбудить в пацанах злость.
— Хреново справился. Следующий, — сказал я.
— Я не пойду, — сразу выдал Ярик. — Это вообще бред. Я буду жаловаться.
Я даже не стал отвечать. Просто перевёл установку чуть в сторону, нажал рычаг, и мяч со звонким хлопком врезался ему в ляжку.
Дрищ взвизгнул и схватился за ногу.
— Вы чего⁈
— Того, — спокойно ответил я. — Давай, размазня. Пошёл!
— Да отстаньте, Роман Михайлович!
— Не отстану. Ты как перед девчонками тоже плакать будешь и просить отстать?
Он вспыхнул так быстро, будто я ему спичку между пальцами зажёг. На секунду в глазах мелькнула обида, потом злость. Ярик стиснул зубы и шагнул на старт.
— Пошёл, — повторил я тише.
Дрищ сразу прижался к матам, почти прилип к ним плечом и пошёл рваными короткими перебежками, постоянно меняя высоту. Первый мяч я отправил ему в корпус, рассчитывая проверить реакцию. Он пригнулся так резко, что мяч свистнул над плечом и ударил в мат. Второй я дал с упреждением в проход между лавками. Ярик вдруг не полез напрямик, а скользнул по полу на колене, как воришка в дешёвом боевике, и мяч прошёл мимо.
Мирон удивлённо выпрямился.
— Опа. Как сайгак скачет, блин!
Я тоже отметил. Трусил он много, зато угрозу чувствовал быстро и телом работал легко. Там, где толстый бы застрял, а рыжий ломился бы вперёд, этот паразит сразу искал щель.
На развороте я прижал его плотнее. Один мяч вошёл ему в плечо, второй чиркнул по боку. Он зашипел, зажал рот и всё же дошёл до конца, рухнув за финишной линией на одно колено.
— Больно? — спросил я.
Он зло посмотрел на меня снизу вверх.
— Нет. Приятно. Ещё давайте.
— Вот это уже разговор, — сказал я.
Елисей смотрел на всё это с таким видом, будто жизнь вновь обманула его ожидания и вместо очередного пончика ему подсунули брокколи или лист салата.
— Давай, богатырь, — позвал я.
— Я, может, и богатырь, — проворчал он, выходя вперёд, — только вы из меня сейчас дуршлаг сделаете.
— Меньше нытья, больше пользы.
Елисей пошёл тяжело, с первых шагов показывая, что идея манёвра ему глубоко чужда. Первый мяч он поймал животом и выдохнул так, будто из него выбили весь кислород. Второй прилетел в предплечье, когда он попытался закрыться. Елисей обозлился, схватил ближайший тонкий мат, который стоял у края полосы, и рванул дальше уже с ним, как с щитом.
Рыжий заржал.
— Смотрите, танк!
Я тоже усмехнулся, хотя виду особо не подал. Вот это уже было лучше. Голова включилась. Медленно, со скрипом и с тяжёлым внутренним сопротивлением, но включилась таки. Толстый пёр мат через проходы, прикрывая грудь и живот, а в узких местах разворачивал мат боком и протискивался вместе с ним. И ведь работало. Мячи хлопали по мату, он морщился, ругался, пыхтел, зато до финиша дошёл.
Остался Добрыня. Он стоял чуть в стороне и смотрел на установку. Взгляд у него бегал быстро, пальцы нервно поправляли оправу очков.
Он пошёл совсем иначе. Сразу проверил расстояние до первой лавки, потом коротко глянул на угол обстрела, перевёл взгляд на стойку у стены, на мат. Я дал первый мяч, ожидая обычного метания. Добрыня шагнул в сторону ровно на полкорпуса, и мяч ушёл мимо.
Рыжий даже хлопнул себя по бедру.
— Да ладно!
Очкарик не ответил. Он вошёл во вкус. На повороте резко дёрнул один из стоящих матов за край, сместив его так, чтобы тот перекрыл часть линии огня, потом почти боком скользнул вдоль него и ушёл дальше. Один мяч всё же поймал в плечо и болезненно скривился, зато маршрут добил.
Я медленно кивнул.
— Я по-по-понял, как вы стреляете, — сказал он, тяжело дыша. — Вы стреляете ту-ту-туда, где человек должен оказаться че-че-через секунду. Значит, надо заставить вас ошибаться.
Мирон тут же встрепенулся.
— Раз он так может, я ещё раз хочу!
— Конечно хочешь, — ответил я. — Напомню, что задача — пройти без попаданий.
Пацаны дружно застонали, но отбрыкиваться не стали.
Я гонял их по одному, потом по двое, потом снова по одному. Мирон быстро сообразил, что его сила — скорость и резкий старт, только раньше он мчался как дурак на распродажу, а теперь начал вкладывать эту скорость в короткие рывки и резкие смены направления. Он больше не пытался выиграть у мяча бегом по прямой. Рвал темп, приседал, уходил под лавку, выскакивал из-за мата и летел дальше.
Ярик, наоборот, оказался природной крысой выживания. Вёрткий, со способностью просачиваться во все щели. Он буквально чувствовал, где будет опасно через мгновение, и заранее смещался. Пару раз падал, один раз влетел коленом в лавку и зашипел от боли, зато потом так красиво ушёл от двух мячей подряд, что даже я довольно хмыкнул.
Елисей сначала продолжал воевать с физикой, но потом пошёл от собственной массы. Где можно — прикрывался матом. Где проход узкий — просто врывался телом так, что сдвигал преграду и открывал себе линию. До финиша пацан дошёл почти чисто.
Добрыня же становился всё противнее. В хорошем смысле. Он начал читать установку, подмечать паузы между выстрелами, угадывать, когда я веду вправо, когда беру ниже или выше. Однажды вообще стащил с себя футболку, бросил её влево, а сам ушёл вправо за долю секунды до выстрела. Мяч попал в тряпку, рыжий завопил от
