нельзя в следующий раз как-то поспокойнее барышень искать? — попросил Наволоцкий. — Понимаю, что я вас о каждом своем шаге докладывать не просил, но все-таки, побойтесь вы бога…
Николай Иванович снова не удержался, захохотал, а отсмеявшись, сказал:
— Я, разумеется, уже в понедельник государю обо всем доложил — и об объявлениях этих, и о том, что вы барышню отыскали, а он, поначалу вас убить обещал, а потом… в общем, очень долго смеялся. А как закончил, сказал, что с приездом в столицу молодого Чернавского жить стало веселее. То у него голые мужики в Фонтанку сигают, то он особый отдел канцелярии шпионов искать заставляет. Еще государь сказал, что вспомнил, на кого ваша названная сестренка похожа. Знаете, на кого?
— На графиню Левашову, — хмуро ответил я. — На статс-даму, кавалершу и прочее.
У государя — мне кто-то о том говорил, отличная память на лица. Ежели, кого-то увидел один раз, не забудет. Самое любопытное, что и у меня такая же память. Но императору бы следовало похуже память иметь.
— А вы не слишком-то жалуете Левашову. С чего вдруг?
— Причины личные, лучше их пока не касаться, — попросил я. — К службе отношения не имеют абсолютно.
— Еще государь изволил интересоваться — когда же Чернавский-младший свой орден истребует?
— Орден? А за что орден? Да еще — чтобы я истребовал? — удивился я.
— Как это за что? За дело о грабителях новгородских храмов. Ваш друг, исправник Абрютин, свой орден давно получил, а вы? Да и за дело Сарры Беккер что-нибудь да положено, но это по осени, после суда.
А разве можно орден истребовать? И тут я вспомнил, как Денис Давыдов, обращаясь к Кутузову, и на самом деле «истребовал» себе ордена. Могу напутать, но, кажется, поэт и партизан просил, чтобы ему дали Владимира и Георгия, а уж каких степеней — не упомню. Георгия, скорее всего, 4-й степени, а Владимир мог быть и второй.
— Нет, передайте Его Величеству, что ничего не надо, — замотал я головой. — У меня и так ордена, которые, вроде, иметь-то пока рано. Я еще эти не отработал, куда мне еще?
Нет уж, а иначе стану похож на очередного «ряженого». А так, есть у меня Владимир. Скромненько, и со вкусом.
— Н-ну, как вам угодно, — протянул Николай Иванович. Удивления или досады не выказал, и то ладно.
— Ой, кое что хочу, — вспомнил я. — Мы с супругой давно мечтаем на собрание картин государя императора посмотреть. Брюллова бы наяву глянуть, Сурикова. Ну и всех прочих. Спросите?
Наволоцкий только кивнул, но ничего не сказал. Видимо, решил, что пора приступать к делу.
— Стало быть — барышню вы отыскали, квартиру установили. И что дальше собираетесь делать?
— А что дальше? — удивился я. — Теперь распоряжений от вас жду. Одно скажу — силой Полину к родителям не повезу, смысла не вижу. Если опять сбежит, то в следующий раз не отыщем.
— Да, а где она укрывалась? — спохватился Наволоцкий.
— Укрывалась в фотосалоне, на Бородинской улице, у старика фотографа с женой. У него там и салон, и квартира. Не знаю, как уж они решились барышню у себя приютить, верно, пожалели. Жила в каморке, ретушером трудилась — за крышу и стол. Теперь в более просторных комнатах обитает. Батюшка с маменькой в отъезде — живет у нас, а приедут — опять к деду отправим. Сестренка младшая над ней шефство взяла, и супруга моя заботится. Так что, Полина не пропадет. Другое дело — как нам теперь с господином Онцифировым договариваться? Ему с супругой барышня не нужна, но приличия требуют, чтобы дочка в родительском доме жила.
— Онциферову с супругой не нужна, а вам нужна? — удивился Наволоцкий. — Вам-то она зачем? Будь кто другой на вашем месте — только, не обижайтесь, я бы про иное подумал, но вам к чему головная боль? Мне про супругов Онциферовых известно, что дочка им не нужна, но они обязаны барышню до замужества содержать.
— Здесь, Николай Иванович, не все так просто, — вздохнул я. — Как я полагаю, вам известно, чьей дочерью на самом-то деле является Полина Андреевна? Иначе бы не поняли, про двух отцов.
— Так как же не знать? — покрутил головой Наволоцкий. — Действительный статский советник — служака ревностный, работник, каких мало. Департамент Азиатской на нем уже десять лет держится, возможно, что и товарищем министра назначат. Но как мужчина, как человек — не то полный болван, не то, простите, баран. Кто же в здравом уме рогами-то хвастается?
— Согласен, — кивнул я. — Ежели, жена изменила, ребеночка от любовника принесла, то либо прощать, либо на развод подавать. Не смог простить — разводись, весь позор сглотни, зато с изменщицей жить не станешь. А если жену простил, принял, ребенка своим признал, помалкивай в тряпочку, и никому не гунди. Простил — так и жене не напоминай об измене, не тыкай ее постоянно носом, а уж ребенка-то и подавно… Ребенок-то в чем виноват? Правда, — спохватился я. — Полине об этом сама мадам Онцифирова сказала, а не отец. Но я-то сейчас немножечко не о том…
Я задумался, собираясь с мыслями, а Наволоцкий не торопил, смотрел с некоторым любопытством.
— Значит, вам известно, что Полина, дочь погибшего ротмистра Сергея Голицына, — начал я. — А сестренка моя названная, которая на графиню Левашову похожа… Тут государь прямо-таки угадал. Именно, что на Левашову, которая в девичестве была княжной Голицыной. Так что, Анна Сизнева, воспитанница Чернавских и Полина Онциферовы сестры.
— Да иди ты… — слегка ошалело проговорил гвардейский полковник, потом быстро взял себя в руки: — Простите, Иван Александрович, это я так, от изумления…
— Вот-вот… Сам уже две недели изумляюсь. Думал, что о таком только в книжках пишут. Мамка моей Аньки — простая крестьянка, а отец — князь Голицын. Я сам об этом в Череповце узнал, но афишировать не стал. Аня о своем происхождении знает, но того отца любит, который ее вырастил. И помалкивал бы я о том, но, когда ее впервые к родителям привез, изрядно их напугал. Решили, что Ваня барышню украл. А маменька глянула, призадумалась — мол, на кого же похожа? Причем — на ее одноклассниц по гимназии — не то на Шаховскую, не то на Голицыну? Вот
