Да ладно, ладно, — пошёл на попятный Колька. — Жердяй так Жердяй. Чего сразу в ухо?
— А того, — проворчал Жердяй, но отмяк. — Привязалось с детства это «жир», глаза б мои не глядели. Хоть бы раз кто по-человечески выговорил.
Я слушал всё это вполуха, со стороны, не лез, но отмечал, как мои и «хозяева» потихоньку сходятся, притираются друг к дружке. Народ оказался нормальный, свой, и я уже понимал, что приживёмся. Грызня грызнёй, похвальба похвальбой, а в деле это были битые, надёжные мужики.
Когда ливень приутих, Пантелеев поднял всех, и мы пошли дальше, к дороге. Место для засады Пантелеев выбрал толково — на дороге, в том месте, где она сужалась между склоном и обрывом, классическое место, я бы и сам такое выбрал. Расставил людей по склону, нарезал сектора, и тут я отметил, что делает он это грамотно, по уму, не хуже меня. Нам, моей четверке, достался участок с краю — простреливать дорогу на выходе из теснины.
— Работаете по своему сектору, — инструктировал Пантелеев. — Чужой не трогать, а то побьём друг друга. По моему сигналу. И вот что, севастопольцы, запомните накрепко, это тут главное.
Он понизил голос и посмотрел мне в глаза:
— После первого выстрела у нас минут десять, не больше. Бьём колонну, валим всё, что в секторе, хватаем с убитых, что успеем — и уходим. Через десять минут, край пятнадцать, по этому квадрату ударит немецкая артиллерия. Усвоил?
— Усвоил, — ответил я.
И усвоил крепко, потому что под артиллерией оказаться не хочется.
Колонна показалась к полудню — несколько грузовиков и легковушка, охранение на мотоциклах. Шла не торопясь, но стрелки держали оружие наготове, а охранение отчаянно крутило головами, высматривая угрозу. Втянулась в теснину.
— Огонь, — негромко скомандовал Пантелеев, и склон взорвался.
Мы работали по своему сектору, чисто, дисциплинированно, не залезая в чужие, как велено. Я снял водителя замыкающего грузовика — снайперка снова была при патронах, и работала как надо — потом ещё одного, выскочившего из кабины. Колька с Хасановым и Гурьевым держали свой кусок дороги, били прицельно, без суеты, но с некоторыми нервами — немцы были готовы к такому, поэтому орали, метались и стреляли длинными очередями в нашу сторону, но ландшафт и наши позиции не оставили им и шанса.
Колонну раскатали быстро — минуты за три. Партизаны были опытные, злые, дело знали, а внезапность довершила. Грузовики встали, кто горел, кто ткнулся в скалу, немцы метались, падали под перекрёстным.
— Собираем! — рявкнул Пантелеев, едва стихло. — Быстро! Время пошло! Оружие, патроны, жратву хватай! Бегом, бегом!
Наша четверка ничуть не проигрывала партизанам в скорости, с которой мы сбежали к дороге и начали хватать все, что плохо лежит. Автоматы, подсумки, ящики из грузовиков, пулемет с мотоцикла, с офицеров — планшеты, и тут же отскакивали, не задерживаясь ни на секунду. Жердяй с Кадушкой работали слаженно, как одна машина, — один хватал, другой принимал, и оба не переставали зыркать на часы, что были у Пантелеева.
— Севастопольцы, не спать! — орал Пантелеев. — Бегом! Семь минут!
Зря орет — мы тоже не пальцем деланы, и навык экспресс-сбора трофеев у нас один из самых наработанных.
Мы нагребли, сколько успели — оружие, патроны, какие-то ящики — и Пантелеев прервал приятный и интересный процесс:
— Уходим! Всё! Бросай остальное! Бегом наверх, в лес, живо!!!
Мы кинулись вверх по склону, в лес, нагруженные трофеями, и я всё оглядывался на брошенную колонну, где осталось еще очень много вкусного, но Пантелеев гнал, а я гнал своих, потому что не верить опытному человеку как правило вредно.
Едва мы поднялись по склону и углубились в лес, сзади завыло. Артиллерия накрыла дорогу, теснину, разбитую колонну — весь тот квадрат, где мы только что были. Залп за залпом, тяжёлые разрывы вспахивали землю там, где минуту назад мы собирали трофеи. Снарядов немец не жалел — своих все равно уже не вернешь, но может получится накрыть партизан или хотя бы показать, что такие проделки не останутся без внимания.
— Во, видали? — оскалился Жердяй, тяжело дыша, кивая назад, где грохотало. — Это вам не в горах вольничать. Тут чуть зазевался — и привет. Учитесь, севастопольцы.
— Учимся, — вполне искренне ответил я. — Дельная наука. Спасибо, что предупредили.
Жердяй глянул на меня — думал, видать, что я огрызнусь, а я не огрызнулся — и отвел глаза, буркнув:
— Да чё там, свои же. Не упредить — грех.
Мы уходили дальше, слушая свист и грохот снарядов и по мере надобности укрываясь за камнями. Немцы били по площадям, постепенно уходя от дороги и накрывая горы. Я бы на их месте сразу бил подальше, по потенциальным путям отступления, но лучше порадуюсь тому, что они так не делают. Пока я радовался, спрятавшись за камнем, грохнуло поближе. Осколки засвистели во все стороны, выбивая каменную крошку и срезая ветви деревьев.
— А-а-а!!! — раздался крик боли справа.
Оценив обстановку — вроде не свистит пока больше — я выбрался и пошел на крик. Зацепило Коврова — осколок прошел выше локтя, почти срезав руку, которая осталась висеть на одной посеченной кости. Мужики уже накладывали жгут, обильно пачкаясь льющей из раны кровью.
Не повезло.
— Рука, — хрипел Ковров, белый, глядя на своё развороченное предплечье.
Весь его недавний задор, вся похвальба про конвой слетели разом — остался напуганный мальчишка двадцати двух лет.
— Рука, мужики…
Не будет больше у Коврова руки — такие раны и в мое время вылечить было сложно, а здесь, в горах, силами одной фельдшерицы, невозможно.
Ковров терпел жгут и перевязку, сжав зубы, постанывал, ему вкололи что-то из трофейной аптечки, и мы пошли дальше — снарядов больше не слышно, но идти надо по-любому. Через пяток минут то ли укол подействовал, то ли шок с отходняком сработали, но Ковров рассмеялся, растянув бледные губы и хрипло, громко заорал:
— Повезло-то как, мужики. А?
— Чего ж повезло? — не понял Гурьев.
— Руку, — кивнул Ковров. — А не ногу. Руку оттяпают — а я на двух ногах. Хожу. Бегаю. От облавы уйду, в лес уйду. А была б нога — всё, кранты. Безногий в горах — покойник, обуза. С ногой бы вы меня тащили, а потом бросили, как миленькие, и правильно бы сделали. А так — сам уйду, на
