по разрешению. Я вышел наружу и увидел её.
Жена Рыжова…
Она вышла из машины так, будто у неё в руках не дамская сумочка, а мандат на чрезвычайные полномочия. Лицо — спокойное, но это было то спокойствие, которое бывает перед скандалом.
— Константин, — сказала она без приветствия. — Я хочу посмотреть.
Я почувствовал, как внутри у меня поднимается холодная волна. Не страх — злость. Потому что мы же договорились: никаких визитов.
— Нельзя, — сказал я сразу. — Там работа. И техника.
— Я не трону, — ответила она. — Я просто посмотрю. Это же МОЯ машина!
Вот оно. «Моя».
— Это машина посольства, — поправил я. — И она будет может быть вашей, когда выйдет отсюда. Сейчас — нет.
Она сделала шаг к воротам. Я перекрыл дорогу. Без угрозы, просто встал так, чтобы дальше пройти было неудобно.
— Пустите, — сказала она, и в голосе появилась сталь.
— Не могу, — ответил я. — Там оборудование, которое не должны видеть лишние глаза. Даже ваши.
Она смотрела на меня секунду, две, три. Потом резко повернулась к водителю и бросила:
— Зовите Петра. Сейчас.
Я понял: начинается тот самый «вселенский скандал», о котором предупреждал Измайлов.
Через сорок минут приехал Рыжов. Вылез из машины, уже злой. Жена встретила его, как прокурор:
— Ты обещал мне, что я увижу, как делают мою машину! А он меня не пускает! Ты вообще понимаешь, как это выглядит?
Рыжов посмотрел на меня, и я увидел в его глазах раздражение, но не уверенность. Он не любил, когда его драконит жена на глазах у подчинённых — и это было видно.
— Костя, — сказал он тихо, — ну что тебе стоит?
Я вздохнул. И понял, что сейчас важно не победить, а правильно проиграть часть.
— Пётр Тимофеевич, — сказал я ровно. — Если она зайдёт в бокс — это будет ваш риск. Не её. Ваш. Потому что если кто-то потом узнает, что жена резидента видела то, что не должна, — отвечать будете вы.
Жена Рыжова вскинулась:
— Да что я там увижу? Гайки? Ключи? Масло?
Я посмотрел ей в глаза.
— Именно, — сказал я. — Гайки, ключи, масло. И вопросы, которые потом будут задавать вам люди умнее меня и вас вместе взятых.
Рыжов молчал несколько секунд. Потом понял, что я не шантажирую — я предупреждаю. И что скандал, который сейчас устраивает жена, в перспективе может стать проблемой персонально уже для него.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда так. Ты показываешь машину — но не бокс. На улице. Под навесом. Пять минут. И всё.
Я кивнул. Это было разумно.
Мы вывели Мерседес под навес. Он уже выглядел иначе: кузов отмыт, хром очищен, салон проветрен. Ещё не «как новый», но уже не труп. Пахло свежей кожей, чуть-чуть растворителем и тонким слоем воска на краске.
Жена Рыжова обошла машину кругом, провела пальцем по крылу.
— Уже лучше, — сказала она. И впервые за всё время улыбнулась — коротко.
— Он будет не «лучше», — сказал я. — Он будет надёжным. Это важнее.
— И красивым, — добавила она.
— И красивым, — согласился я. — Но красота — бонус. Надёжность — условие.
Рыжов стоял рядом и молчал. Он выглядел так, будто наконец получил то, чего хотел: контроль над ситуацией без прямого отжатия моей машины.
— Ладно, — сказал он жене. — Видишь? Делается.
Она посмотрела на него.
— Пётр, — сказала она тихо, но так, что я услышал. — Если ты ещё раз полезешь к нему с «кадровым вопросом», я лично сделаю тебе жизнь хуже, чем ЦРУ.
Рыжов кашлянул.
— Понял, — сказал он.
Я не удержался и подумал: вот это и есть реальная вертикаль власти.
Глава 14
Окончательная сборка заняла ещё неделю. Когда пришли последние детали, дело сразу пошло быстро. Двигатель завёлся мягко — не рёвом, а уверенным низким голосом. Как будто он не «воскрес», а просто вернулся на службу.
Я выкатил машину на свет. Солнце поймало хром, и он блеснул так, что у меня на секунду даже глаз дёрнулся. В салоне пахло чистотой и чуть-чуть маслом — тот самый «технический стерильный» запах после ремботов.
Рыжов приехал с женой. На этот раз — без скандала. Она стояла чуть в стороне, но я видел по её лицу: она уже решила, что машина ей нравится.
— Ну? — спросил Рыжов.
Я протянул ему ключи.
— Теперь это ваша, — сказал я. — Только сразу договоримся: она работает, если её обслуживают. Не как «Волгу», а как машину.
— Будем обслуживать, — быстро сказала жена.
Рыжов взял ключи, сел за руль. Повернул. Двигатель ответил сразу. Он посмотрел на приборы, на рулевое колесо, на меня.
— Хорошо сделал, — сказал он коротко. Это было почти признание.
— Я делаю так, чтобы потом не возвращались, — ответил я.
Жена Рыжова села рядом, закрыла дверь и вдохнула салон.
— Пахнет… — сказала она и замолчала, подбирая слово.
— Пахнет тем, что у вас наконец-то будет нормальная машина, — подсказал я.
Она улыбнулась.
— Да, — сказала она. — Нормальная.
Рыжов выехал со двора мастерской медленно, аккуратно, как человек, который боится спугнуть удачу. Мерседес шёл ровно, без рывков. Колёса не били. Тормоза не визжали. Всё было как надо.
Я стоял в тени ворот и смотрел, как они уезжают.
«Итог, — сообщил „Друг“. — Влияние резидентуры на ваш транспортный ресурс снижено. Рекомендую продолжить контроль периметра мастерской и не допускать повторных „визитов интереса“.»
«Принято, — мысленно ответил я.»
И, проводив взглядом чужую радость на чужой машине, я поймал себя на мысли: иногда, чтобы сохранить своё, нужно подарить человеку чужое — но сделать это так, чтобы он ещё и был тебе обязан.
* * *
Через десять дней после встречи с Мейсоном и Мейном факс в служебной комнате фонда выплюнул всего один лист. Без шапки, без длинных формул вежливости — только короткий текст:
'Доклад получен. Руководство ознакомилось. Просим рассмотреть возможность конфиденциальной консультации с представителем правительства СССР. Время — в диапазоне следующих двух недель.
Ю. Карнаух.'
Вот такой текст переслал нам Вальтер Мюллер. Филипп Иванович внимательно прочитал, и молча передал лист мне.
Я усмехнулся:
— Быстро.
— Значит, наверху есть люди, которые умеют складывать числа, — ответил генерал. — Готовь «АЛЛАДИН» к визиту. И все наши маски — тоже.
* * *
Они прилетели под самый вечер, в воскресенье. Официально — делегация советских специалистов по курортному лечению и санаторно-профилактическим программам. На табло Клотена значилось: SU 227 Москва — Цюрих. С трапа Ту-154 сошли человек десять в одинаковых серых пальто и шапках-ушанках «на гражданке». Двое задержались у выхода — невысокий плотный мужчина с портфелем и худой переводчик с блокнотом.
«Друг» выдал
