укомплектованы превосходно. И не без вашего участия в том. Усилиями Военного министерства они оснащены всем необходимым. Но что мы будем делать, если масштабы грядущих событий потребуют немедленного создания народного ополчения или формирования полков ландмилиции? Казна не приспособлена под такие траты.
Брови Салтыкова взлетели вверх.
— Это с кем же вы, простите, собираетесь воевать, Сергей Фёдорович, что аж ландмилицию скликать придется? — в его голосе прорезался сарказм. — Уж не считаете ли вы, что французский император всерьез решится напасть на нас? После Тильзита?
— Считаю. И вот почему, — твердо ответил я и начал, в который уже раз за эту свою новую жизнь, выкладывать на стол аргументы.
Я приводил железобетонные доводы, доказывая, что экзистенциальное противостояние между Францией и Российской империей просто неминуемо. Континентальная блокада душит нашу торговлю, Наполеон стягивает войска к герцогству Варшавскому, а русская дипломатия трещит по швам.
— Более того, война уже началась, ваше сиятельство! Только пока на страницах газет. Почитали бы вы, Николай Иванович, французские издания — «Moniteur universel» или «Journal de l'Empire». Почитали бы, как они там нынче поносят нашего благословенного государя императора и всю Россию в придачу! — горячился я.
Между прочим, я действительно искренне не понимал, почему в России начала тысяча восемьсот одиннадцатого года эти газеты практически не распространяются и не обсуждаются в высшем свете. У меня складывалось стойкое убеждение, что власть имущие в Петербурге просто хотят оттянуть неизбежное. Они живут по страусиному принципу: если проблема не обсуждается в гостиных, значит, ее не существует.
Я же, будучи в прошлой жизни доктором исторических наук, прекрасно помнил эти французские газеты и журналы, издававшиеся аккурат в начале 1811 года. Я даже как-то писал монографию о том, что масштабной информационной войны перед вторжением было не избежать, и что неизбежность столкновения стала очевидной для внимательного аналитика именно к январю-февралю одиннадцатого года.
Салтыков слушал меня не перебивая. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску.
— Признаюсь, я таких газет не читал, — медленно, процеживая слова, произнес он. — Но я непременно выпишу из Парижа свежую прессу. И тщательно проверю ваши слова, сударь.
Он замолчал, сверля меня тяжелым взглядом, а затем добавил, как отрезал: — Но что касается вашей просьбы… Я не буду председателем фонда попечения.
Удар под дых.
Признаться, я был ошарашен. И огорчен, и даже обозлен этим резким, безапелляционным отказом. Казалось бы, я прошу не для себя! Я предлагаю ему невероятный инструмент влияния, возможность вновь послужить Отечеству, овеять свое имя новой славой спасителя отечества в трудную годину! А он…
И тут я заметил странное. Тонкие губы старого графа дрогнули, и на его изрезанном морщинами лице проступила едва заметная, хитрая усмешка. Лис решил поиграть со мной. Он явно хотел донести до меня что-то иное.
— Я не буду возглавлять этот фонд, — повторил Салтыков, подаваясь вперед, и голос его зазвучал вкрадчиво. — Потому что это дело нужно поручить… великой княгине Анне Павловне. И нет, Сергей Фёдорович, не я ей это предложу. Вы сами предложите ей это.
Я чуть не поперхнулся воздухом. Сестре императора⁈
— Поймите, друг мой, — продолжил старик, видя мое смятение. — Если благотворительным делом такого государственного масштаба займется женщина, да еще и царственных кровей, — оно обречено на успех. Все светские львы и первые богачи империи выстроятся в очередь, чтобы пожертвовать тысячи в ее фонд, лишь бы заслужить благосклонный взгляд государевой сестры. Да и Анна Павловна такова, что воли и колоссальной работоспособности ей не занимать. У нее железный характер. Так что благотворительность — это женское дело. Но… — Салтыков многозначительно поднял палец, — я помогу вам. Я устрою вам этот визит.
Визит туда, где мой реципиент был когда-то опозорен? Или это было в другом салоне? Не важно где, важнее, что другого шанса поставить все с ног на голову и прочно стать на путь своего прогрессорства.
Глава 16
30 января 1811 года, Петербург
Вместо спокойного отъезда в Тверь я оказался втянут в водоворот высшего столичного света. Следующие несколько дней я посвятил лихорадочной подготовке к приему. Мне предстояло посетить знаменитый салон великой княгини Анны Павловны Романовой.
Из своей прошлой жизни, с высоты послезнания историка, я прекрасно помнил особенности этого места. Чтобы поддерживать негаснущий интерес к своему салону и укреплять собственное влияние, Анна Павловна использовала весьма специфические методы. Ее авторитет держался не только на том, что она была сестрой императора и завидной невестой Европы (к слову, сам Наполеон совсем недавно сватался к ней и получил отказ).
Великая княгиня была невероятно умна и амбициозна. Она умело играла на противоречиях, сталкивая лбами придворные партии, часто используя скандалы, интриги и откровенную вражду между представителями российских элит.
И вот в этот самый серпентарий, в это гнездо изящных улыбок и отравленных шпилек, мне и предстояло войти с идеей, которая пахла порохом грядущей войны.
Так что, если кто-то в блистательном Петербурге еще и не знал о том, как я, на глазах у публики поцеловал Екатерину Андреевну Карамзину и в запале выкрикивал ее мужу, Николаю Михайловичу, что он в корне не прав в своих исторических умозаключениях, то теперь этот пробел будет устранен. Если кто-то и не был в курсе того громкого скандала, то в салоне великой княгини его обязательно просветят во всех подробностях.
Я был абсолютно уверен, что у Анны Павловны в ближайшее время случится прямо-таки аншлаг. Сливки общества, самые уважаемые люди столицы слетятся туда, как мотыльки на пламя. И уж точно там будет сам Карамзин. Хозяйка салона просто не упустит шанса столкнуть нас лбами вживую. Иначе и быть не может.
* * *
— Но я бы желал издать именно ваши стихи! У вас же они наверняка еще есть? — с жаром, почти умоляюще спрашивал у меня сидевший в кресле петербургский издатель Василий Иванович Базунов, нервно теребя в руках пуговицу своего щегольского сюртука.
Мы находились в гостиной доходного дома, где я снял весьма приличную, хоть и не поражающую воображение роскошью квартиру для нас с Настей. И этот уголок нашего счастья теперь словно бы бунгало на экзотических островах в медовый месяц. И море рядом, пусть и Финский залив. Обезьянок хватает, как и других экзотических животных. Это я про питерских щеголей, которых можно наблюдать прямо из окна.
— Сударь, ну я же вам уже всё объяснил, — я устало вздохнул и присел на край тяжелого дубового стола. — Если ничего непредвиденного не случится в моем сотрудничестве с господином Плавильщикова, то я оставляю право издавать свои стихотворные сборники
