стоит золотой крылатый лев — блестящий талисман Венеции.
А под ним Лэнгдон увидел одно из самых знаменитых сокровищ базилики — четверку огромных бронзовых жеребцов, на которых играло в ту минуту предвечернее солнце.
Кони собора Сан-Марко.
В любую минуту, кажется, готовые соскочить с постаментов на площадь, эти бесценные жеребцы, как и многие другие венецианские сокровища, были вывезены из Константинополя в эпоху крестовых походов. Еще одно присвоенное грабителями-крестоносцами произведение искусства — пурпурная порфировая скульптура «Тетрархи» — находится под конями у юго-западного угла собора. Композиция знаменита, помимо прочего, тем, что, когда ее в тринадцатом веке забирали из Константинополя, у одного из тетрархов откололась ступня. В 1960-е годы эту ступню каким-то чудом нашли во время раскопок в Стамбуле. Венеция попросила передать ей недостающую часть композиции, но турецкие власти ответили просто: Вы украли скульптуру — мы сохраним за собой ступню.
— Мистер, вы купить? — раздался женский голос, заставляя Лэнгдона опустить глаза.
Грузная цыганка держала высокий шест, на котором висели венецианские маски. Большинство — в популярном стиле volto intero: стилизованные, закрывающие все лицо белые маски, какие часто надевали женщины во время карнавала. Еще там были игривые маски Коломбины в пол-лица, несколько баут с острым подбородком и моретта — маска без тесемок. Но внимание Лэнгдона привлекли не цветные изделия, а одна серовато-черная маска на самом верху шеста: мертвые глаза, казалось, угрожающе смотрели с высоты прямо на него поверх длинного носа-клюва.
Чумной доктор. Лэнгдон отвел взгляд, не нуждаясь в лишних напоминаниях о том, зачем он приехал в Венецию.
— Вы купить? — повторила цыганка.
Лэнгдон слабо улыбнулся и покачал головой:
— Sono molto belle, ma no, grazie[239].
Торговка двинулась дальше, и Лэнгдон следил глазами за зловещей чумной маской, качавшейся над толпой. Потом тяжело вздохнул и снова посмотрел на четверку бронзовых жеребцов на балконе второго этажа.
И тут его точно ударило.
Вдруг все элементы — кони собора, венецианские маски, ценности, грабительски вывезенные из Константинополя, — метнулись друг к другу и с треском соединились.
— Боже мой, — прошептал он, — я понял!
Глава 72
Роберт Лэнгдон был поражен.
Кони собора Сан-Марко!
Эта величественная четверка коней, царственно поднявших шеи, украшенные декоративными хомутами, внезапно навела Лэнгдона на неожиданное воспоминание, и это-то воспоминание объяснило ему ключевой элемент таинственного стихотворения на посмертной маске Данте.
Однажды некая знаменитость пригласила его на свадебное торжество в историческом месте — на ферме Раннимид в штате Нью-Гэмпшир, где родился жеребец Дансерз Имидж, выигравший Кентуккийское дерби. Частью щедрой развлекательной программы было выступление знаменитой труппы наездников «Behind the Mask»[240] — поразительный спектакль, исполненный всадниками в ослепительных венецианских костюмах и масках volto intero. Их черные как смоль фризские лошади были самыми крупными, каких Лэнгдон видел в жизни. Ошеломляющие гиганты с рельефными мышцами, с ниспадающими на копыта клоками шерсти, с дико развевающимися метровыми гривами на длинных грациозных шеях, они вихрем носились по полю, выбивая громкую дробь.
Красота фризских скакунов так подействовала на Лэнгдона, что, вернувшись домой, он поискал сведения о них в Интернете и узнал, что эти кони отлично проявляли себя на войне и потому были в чести у средневековых королей, что позднее породе грозило исчезновение, но сейчас численность ее выросла. Первоначально такого коня называли по-латыни Equus robustus, а нынешним названием порода обязана своей родине Фрисландии — исторической области в Нидерландах, где родился блестящий художник-график М. К. Эшер.
Как выяснилось, именно мощные предки фризских лошадей послужили образцом для ваятеля, сотворившего коней венецианского собора с их грубоватой красотой. Из-за красоты этих скульптур их, как было сказано на сайте, «чаще, чем какие-либо другие произведения искусства, грабительски присваивали».
Лэнгдон всегда считал, что эта сомнительная честь принадлежит Гентскому алтарю, и, чтобы проверить, так ли это, заглянул на сайт Ассоциации расследования преступлений против искусства. Четкого ранжира таких преступлений он на сайте не увидел, зато там в сжатом виде была изложена история бурной жизни скульптур как объектов грабежа и мародерства.
Четверку бронзовых коней отлил в четвертом веке до нашей эры неизвестный греческий скульптор на острове Хиос, где они оставались, пока при императоре Феодосии II их не вывезли в Константинополь, чтобы установить на Ипподроме. Затем во время Четвертого крестового похода, когда венецианцы разграбили Константинополь, дож, правивший в то время, распорядился, чтобы четыре драгоценные статуи морским путем доставили в Венецию: задача почти невыполнимая из-за их размера и веса. Кони тем не менее прибыли в Венецию, и в 1254 году их установили на фасаде собора Сан-Марко.
В 1797 году, спустя пятьсот с лишним лет, Наполеон, захвативший Венецию, забрал коней во Францию. Их перевезли в Париж и торжественно водрузили на Триумфальную арку. В 1815 году, после поражения Наполеона при Ватерлоо и его высылки, коней сняли с Триумфальной арки и отправили на барже обратно в Венецию, где их снова поставили на переднем балконе базилики Сан-Марко.
Хотя историю коней Лэнгдон в общих чертах знал и раньше, один пассаж на сайте Ассоциации обратил на себя его внимание.
Декоративные хомуты на шеи коней повесили в 1204 году венецианцы, закрывая места, где им, чтобы облегчить перевозку по морю из Константинополя в Венецию, были отпилены головы.
Дож приказал отпилить головы коням собора Сан-Марко? Это казалось Лэнгдону немыслимым.
— Роберт! — послышался голос Сиены.
Лэнгдон очнулся от своих мыслей, обернулся и увидел Сиену: она проталкивалась к нему, и Феррис был с ней рядом.
— Эти кони в стихотворении! — взволнованно крикнул Лэнгдон. — Я все про них понял!
— Что? — в замешательстве переспросила Сиена.
— Мы ведь ищем вероломного дожа, который обезглавил жеребцов!
— Да, и что же?
— Там не о живых жеребцах говорится. — Лэнгдон показал ей вверх, на фасад собора, где бронзовую четверку ярко освещало опускающееся солнце. — Он этих коней имел в виду!
Глава 73
Руки доктора Сински, смотревшей видеосюжет в кабинете шефа на борту «Мендация», дрожали. Хотя она повидала в жизни немало ужасного, этот необъяснимый фильм, который снял перед самоубийством Бертран Зобрист, наполнил ее смертельным холодом.
На экране колыхалась клювастая тень, отбрасываемая на стену подземелья, с которой стекала влага. Тень говорила, гордо описывая Инферно — свое великое творение, которое должно спасти мир, проредив его население.
Спаси нас, Господи, подумала Сински.
— Мы должны… — начала она нетвердым голосом. — Мы должны найти эту подземную пещеру. Может быть, еще не поздно.
— Посмотрите дальше, — сказал шеф. — Там еще диковинней.
Вдруг тень от маски на мокрой стене выросла, стала огромной, и неожиданно в кадр вступила фигура.
Мать честная.
Перед глазами у Сински возник чумной доктор в полном облачении:
