Возняка увезли в участок. Полиция опечатала дом. Мы — Бюро — зафиксировали результаты обыска, описали найденное, составили протокол осмотра. Бумажная работа, тихая, скучная, необходимая.
На улицу высыпали соседи — женщиныв платках, старики, дети. Смотрели молча. Возняка в Хэмтрамке знали все, и его арест стал событием. Я стоял у машины и курил. Кокс рядом.
— Чисто, — сказал Кокс. — Контрабанда и ворованное. Ничего интересного для нас.
— Угу, — ответил я. — Ничего интересного.
Мы уехали. На этом, казалось, история с Возняком должна была закончиться. Обычное уголовное дело. Покушение, арест, суд, срок. Полицейская рутина, в которой Бюро сыграло свою привычную роль молчаливого помощника.
Но через три дня Возняк попросил о встрече.
О том, что Возняк хочет говорить, мне сообщил Мэрфи. Позвонил во вторник утром.
— Фуллер, твой поляк просит свидания. Говорит, у него есть что-то для федералов. Лично для тебя.
— Для меня?
— Его слова. «Скажите тому высокому, что я хочу поговорить. У меня есть кое-что, что ему понравится».
Я положил трубку и задумался.
Три дня в камере, три дня, чтобы посчитать варианты. Возняк не дурак. Он сидел и считал. Покушение на убийство — организатор. Показания Ядвиги, показания Кшиштофа. Оба соучастники, их слово можно оспорить, но два набора показаний, совпадающих в деталях это серьёзно. Плюс контрабанда, краденое, оружие. Адвокат перспективы у него тухлые
А если есть что предложить? Если есть информация, которая стоит дороже, чем молчание?
Возняк — местный криминал. Он знает Хэмтрамк как свои пять пальцев. Знает, кто кому что носит, кто за что платит, где что лежит. Информация — его валюта. Он всю жизнь ею торговал. И сейчас решил расплатиться.
Я зашёл к Баркеру.
— Возняк хочет говорить. Предлагает информацию.
Баркер поднял глаза от бумаг.
— Какого рода?
— Пока не знаю. Говорит, «что-то для бюро».
Баркер помолчал.
— Сходи. Послушай. Если что-то стоящее мы это обсудим. Но ничего не обещай. Мы не прокуратура, сделки — не наша компетенция.
— Понял.
— Возьми Кокса.
* * *
Камера предварительного заключения при центральном участке на Бодуэн-авеню. Я знал это место — сам тут сидел в сентябре, после перестрелки на Вудворд. Только тогда мне дали одиночную камеру с чистым бельём и ужин из кафе. Возняк таких привилегий не удостоился.
Его привели в допросную — маленькую комнату с одним столом и тремя стульями. Наручники не сняли. Он сел, положил руки на стол. Лицо осунулось за три дня, под глазами тёмные круги, щетина. Но глаза — всё те же. Злые, живые, считающие.
Мэрфи стоял у двери. Формально это его территория, его арестант. Мы с Коксом — гости. Консультанты.
— Ну, — сказал я. — Я слушаю, Войцех.
Он смотрел на меня. Долго. С ненавистью само собой, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Интересно что
— Я знаю, что мне светит, — сказал он наконец. По-английски, с заметным акцентом, но внятно. — Покушение. Десять лет, может пятнадцать. Если прокурор упрётся — двадцать.
— Возможно, — ответил я.
— Я не дурак, Фуллер. Ты убил моего племянника. Я хотел тебя убить. Не получилось. Ладно. — Он сцепил пальцы. — Теперь я хочу сделку.
— Мы не прокуратура, — сказал Кокс.
— Знаю. Но вы можете замолвить слово. Бюро имеет вес. Если вы скажете прокурору, что я помо это может многое значить.
— Зависит от того, чем ты поможешь, — сказал я.
Возняк помолчал. Облизнул губы. И начал говорить.
— В Хэмтрамке есть человек. Якуб Ковальский. Мастер в литейном цеху на Додже. Важный человек, все его знают. Секретарь в гнезде «Сокола» на Джозеф Кампо.
Я не перебивал.
— Ковальский пришёл ко мне два месяца назад. Сказал, что ему нужно спрятать кое-что. Ненадолго. На пару недель, может месяц. Заплатил пятьдесят долларов. Наличными.
— Что спрятать? — спросил я.
Возняк облизнул губы.
— Литературу. Книжки, газеты, листовки. Всё на английском, немного на польском. Коммунистическая агитация. Призывы к забастовке, к объединению рабочих. Портреты этого, бородатого… Маркса. И листки какие-то — списки, адреса, я не вчитывался. Мне за это не платили.
Кокс рядом со мной подался вперёд. Я почувствовал, как он напрягся. Коммунистическая агитация — это были волшебные слова для любого агента Бюро в двадцатом году. Магическое заклинание, от которого у моих коллег загорались глаза и учащался пульс.
— Где это хранится? — спросил я спокойно.
— У меня есть ещё одно место. Не на Комор-стрит. Другое. Ваши его не нашли.
— Адрес.
— Сначала обсудим условия.
Я посмотрел на Кокса. Кокс посмотрел на меня. Потом на Мэрфи.
— Войцех, — сказал я, — давай начистоту. Ты сейчас сидишь в камере с обвинением в организации покушения на убийство. Плюс контрабанда, краденое, оружие. Лет пятнадцать-двадцать. Это первый факт.
Второй факт, мы не прокуратура и сделок не заключаем. Да и вообще мы тут ни при чём. Бюро в делах городской полиции не участвует. Третий факт, но если то, что ты предлагаешь, окажется стоящим, мы можем рекомендовать, только рекомендовать прокурору проявить… снисходительность. Рекомендовать. Не гарантировать.Напомню, дружок, нас тут вообще нет. А если и есть то ты говоришь с частным лицом, которого хотел убить
Возняк это понимал. Он был не дурак. Он всю жизнь торговал и знал, что на рынке не всегда дают ту цену, которую хочешь.
— Ладно, — сказал он. — Рекомендация. Пусть будет рекомендация.
Помолчал. Пожевал губу.
— Флеминг-стрит, дом четырнадцать. Сарай во дворе. Замок навесной, ключ под третьим кирпичом от угла, справа от двери. Там два ящика. Стоят у дальней стены, накрыты мешковиной.
— Чей дом? — спросил Мэрфи.
— Мой. Оформлен на двоюродного брата, Тадеуша Возняка. Но Тадеуш в Чикаго, уехал в августе. Дом пустой.
— Расскажи подробнее про Ковальского, — попросил я.
Возняк хмыкнул.
— Якуб Ковальский. Лет тридцать пять, может сорок. Крепкий мужчина, руки рабочие, но говорит красиво. Образованный, что ли. Не похож на обычного рабочего.
— Давно он на Додже?
— С весны этого года. До этого, говорят, работал где-то ещё. Кажется, на Форде. А может, и нет. Мне без разницы, где он работал. Он заплатил — я спрятал. Всё.
— Как он на тебя вышел?
— Через «Сокола». Я там бываю. Не часто, но бываю. Пиво, карты. Ковальский там секретарь. Он ко мне подошёл после собрания, отвёл в сторону, сказал: «Пан Войцех, мне нужна ваша помощь. Дело деликатное. Хорошо заплачу». Ну, я и согласился. Пятьдесят долларов за два ящика — почему нет?
— И тебя не смутило, что это коммунистические материалы?
Возняк посмотрел на меня как на дурака.
— Фуллер, мне плевать, что в этих ящиках. Хоть порнография, хоть Библия, хоть призывы к восстанию марсиан. Пятьдесят баксов это пятьдесят баксов. Я бизнесмен, а не идеолог.
Честный ответ. Уважаю. В определённом смысле.
— Ковальский говорил, зачем ему это хранить? Почему не у себя?
— Сказал, что дома опасно. Что на заводе ищейки, проверяют шкафчики, следят. Что если найдут — выгонят с работы, а может, и посадят. Ему нужно было место на стороне. Тихое, надёжное.
— И ты — тихое и надёжное место, — сказал я с лёгкой иронией.
— Было. Пока ты с приятелями не решил попить пива в том сраном баре.
— Достаточно, — сказал я, разговор уже ушёл в сторону от конструктива и можно было заканчивать
Мы вышли из допросной. В коридоре Кокс закурил, не дожидаясь выхода на улицу. Руки у него чуть дрожали, не от страха, от возбуждения.
— Роберт, — сказал он тихо, — если это правда…
— Если это правда, — закончил я за него, — у нас коммунистическая ячейка на заводе Доджа. С материалами, с адресами, с именами. Баркер будет счастлив.
— Баркер будет в экстазе, — поправил Кокс. — А Вашингтон — тем более. Палмер давит на всех начальников отделений, требует результатов. Красная угроза, рейды, аресты. Нам нужны дела, Роберт. Настоящие, громкие дела. И если Возняк не врёт…
