и пользуясь тем, что увлеченный процессом молодец совершенно не смотрит вокруг, молча ухватил его за ворот крепкой, грубого полотна рубахи. С силой затянул и так, придушенного, потащил на палубу. Едва сам не задохнулся – сивушный дух от матроса был крепкий. Выволок, толчком отправил в направлении мачты, и лишь когда тот обернулся, смог наконец опознать.
Вот ведь… Знал, что будут с этими орлами проблемы. Один из искателей приключений, влившихся в ряды экипажа в Николаевске. Из казаков вроде бы…
Сначала казачки вели себя довольно смирно. Потом, обтершись, попробовали смотреть на прочих матросов свысока. Как же, они – казаки, а остальные так, крестьяне вчерашние. За это были хорошенько биты и затаились до поры. Вроде бы успокоились, тем более в бою казаки показали себя неплохо. Не то чтобы лучше всех, но очень и очень. Александр все ждал, чем это закончится, надеясь, что мелкие свары утрясутся без его вмешательства.
Ну вот, дождался. Когда-то этот нарыв должен был лопнуть. Верховцев усмехнулся одними губами:
– Пятнадцать линьков.
– Что-о?
Вот ведь неугомонный… Хотя… Ожидаемо. Все же казаки в дебрях уссурийской тайги вообще утратили представление о реалиях внешнего мира и своем в нем месте. Вседозволенность в голову ударила. Свободы чересчур много. А это, в свою очередь, приводит к утрате адекватности и непониманию, что и армия, и флот сильны дисциплиной. А утрата ее – смерть для всех. Пиратский капитан за подобное без разговоров вышвырнул бы возмутителя спокойствия за борт. Верховцев же в последний раз попытался решить дело миром:
– Для непонятливых – двадцать линьков.
Казака, невовремя переквалифицировавшегося в мореходы, поротая спина явно не устраивала. Плюс хмельное играло в голове, замутняя сознание. Поэтому, вместо того чтобы сообразить, чем все это может кончиться, он выдал пару нецензурных выражений и схватился за нож. А вот это уж точно было не самым лучшим решением.
– Все назад!
Моментально (и откуда только узнали за эти секунды о происходящем) собравшаяся толпа матросов отхлынула. Верховцев знал: моргни он глазом – и смутьяна мгновенно скрутят. Но понимал он и другое: когда хочешь остаться безусловным авторитетом, ты должен всем вбить в головы, что сильнее и храбрее. Во всем! Похоже, для него пришел час доказать, что он имеет право отдавать команды не только потому, что стоит на мостике и называется благородием. И если те, кто шел с ним с первых дней, знали это безо всяких телодвижений, то присоединившимся позже стоило понять, чем может обернуться излишняя наглость.
Кортик с легким, едва слышным шелестом покинул ножны. Казак ухмыльнулся – его железяка была длиннее, массивнее и явно опаснее. Но Верховцева интересовали совсем не длина клинка – много больше его занимало выражение лица противника. Откровенно пренебрежительно смотрел на него таежный казаче, явно не считая за достойного противника. Может, он и имел на то основания – где он, которого еще деды с малолетства гоняли, и где офицерик, которого, может, и учили когда-то фехтовать на шпагах, но который с ножом сталкивался разве что за столом. Вон, держит его, как баба скалку. Такому кровь пустить – что высморкаться. Вот только недооценивать противника ой как глупо!
«Помните, в фехтовании главное не хитроумные приемы. Главное – удержать выгодную для себя дистанцию, остальное вторично». Эти слова учителя фехтования, гонявшего безусых гардемаринов в хвост и в гриву, намертво отпечатались в мозгу. И годились они не только для шпаг, сабель и абордажных тесаков – нож, если смотреть глобально, такое же оружие. Равно как и кулаки – они, если разобраться, тоже оружие. И у более высокого и длиннорукого офицера тут имелось некоторое преимущество. Равно как и в физической силе – Верховцев был минимум на полпуда тяжелее своего оппонента, со всеми на то вытекающими.
Некоторое время они кружили по палубе, делая ложные выпады, скорее эффектные, чем эффективные. Потом казак, убедившись, что его противник больше отступает, лишь изредка довольно неловко отмахиваясь, уверился в своем преимуществе и пошел в атаку, нанося быстрые, едва различимые от скорости удары. И очень удивился, когда на выходе из атаки чужой клинок вдруг обратным ходом полоснул его по предплечью… левой руки.
Вот этого он явно не ожидал, отскочил, матерясь, зажимая рану. Скорее, правда, царапину – кортик лишь распорол грубую ткань рукава и слегка зацепил кожу. Верховцеву совершенно не хотелось никого убивать. Он просто не стал мудрствовать и, в качестве последнего намека, поймал не ожидавшего такой прыти казака на неожиданный удар в неожиданное место. Давал тому возможность сдаться, признать себя проигравшим без урона чести. Зря – выпитое до сих пор булькало в голове казака, не давая ему соображать и закрывая глаза алой пеленой ярости.
Вот сейчас можно было без ущерба репутации приказать его скрутить. Что Верховцев мог его убить и обозначил это, видели и понимали все. Что пощадил, тоже поняли. Но раз этот идиот снова попер в атаку, злобно рыча и размахивая клинком не хуже ветряной мельницы… Что же, глупость надо лечить!
«Помните, когда противник вооружен, и вы вооружены, почти всегда внимание концентрируется именно на оружии. Все остальные части тела оказываются за пределами внимания и становятся уязвимыми. Тот, кто это поймет первым, имеет больше шансов найти слабое место и ударить раньше, чем противник будет готов. Бейте один раз, насмерть или так, чтобы покалечить. Но лучше насмерть».
А вот это уже была житейская мудрость из тех, что любил изрекать покойный Куропаткин. А он в этих вопросах был знатоком и во всем, что касалось боя, от стрельбы до кулачной схватки, понимал. И пренебрегать его мнением уж точно не стоило.
Александр ушел в сторону раз, другой, а когда наступательный порыв казака чуть поутих, сильно пнул его, целясь в колено. Промахнулся, конечно, однако резкая боль заставила противника на миг нырнуть вниз, отвлечься, потерять концентрацию. А потом богатырский удар с левой в ухо – и полетел наглец на палубу. Тут же попытался вскочить – но поздно! Верховцев успел сделать два быстрых шага и наступить каблуком на сжимающую нож кисть руки, надавив сверху всей немалой массой.
Ах, какой был вопль! Шикарный, громкий. В нем смешалось все – боль, ярость, недоумение. Впрочем, Александр тут же прервал оппонента, второй ногой зарядив ему в лицо. Вопль сменился возмущенным бульканьем – судя по кровавой слюне с белым крошевом, пары зубов казак лишился напрочь. Зато рука наконец ослабела… Или просто сломалась? Хруст, во всяком случае, был слышен. Нож вывалился, глухо звякнув на отполированных матросскими ногами до
