окно. У рва, заложив руки за спину, стоял мой братец Степан и, щурясь, разглядывал кладку рижских бастионов. Рядом с ним терся неприметный паренек — тот самый «господин Венский», он же Глебка. Хотя как можно называть «Глебкой» поручика-преображенца?
— Степа! — негромко окликнул я. Брат подошел, вопросительно подняв бровь. — Смотри внимательно. Как куртины сложены, где мертвые зоны у батарей, какой глубины ров.
— Понял, Егор, — Степан хищно усмехнулся в укороченную бороду. — Я им каждый камень срисую. Тут литье на пушках прескверное, судя по окалине. Медь экономят.
— Вот и славно.
У городских ворот, ощетинившихся чугунными жерлами пушек, нас остановили. Шведский караул в синих мундирах выстроился жидкой, но суетливой цепью.
Пока Прозоровский через толмача, нарочито не показывал своего знания шведского, ссорился с бледным юнцом-офицером, отказывавшимся пускать «вооруженную орду» за стены форштадта, мы со Степаном и Глебкой Венским решили немного размять ноги.
Рижская фортеция не особо впечатляла. Я, как человек военный, сразу оценил трассировку бастионов. Сильно строили свеи, когда-то, но пока что бастионы были деревянными, как и большинство укреплений. Степан, зараженный моей страстью ко всяким инженерным хитростям, подошел к самому краю гласиса, щурясь на каменную кладку эскарпа.
— Смотри, Егор, — брат ткнул пальцем в сторону глубокого рва, поросшего жухлой травой. — Они куртины рваным камнем одели, а углы бастионов — тесаным. С деревом не соединили. Сюда ударить, так и пролом может быть.
— Ты, Степка, давно ли таким ученым розмыслом военных дел стал? — спрашивал я. — Да не маши так руками, шведы волнуются.
— Училси, — обиженно отвечал Степан.
Любит он поумничать. Но нужно отдать должное, что часто бывает прав. Светлая голова.
Венский, юркий и незаметный, скользнул было вниз по склону, но тут с гребня стены грянул густой, раскатистый грохот.
— Бах! Бах!
Два белых облачка порохового дыма выросли над парапетом. Пули с противным свистом ударили в землю буквально в трех шагах от Степана, выбив фонтанчики мерзлой грязи. И от меня недалеко свинцовые подарки прилетели. Суки…
— Назад! — рявкнул я, мгновенно сдергивая пистолет с пояса.
Наши преображенские драгуны, услышав выстрелы, взревели, лязгнули палашами, вскинули фузеи. Шведский караул у ворот ощетинился пиками. Воздух вмиг стал плотным, запахло кровью и большой политической бедой.
На стену вывалила гурьба солдат в синих епанчах, а следом, бряцая шпорами, к воротам выехал на рослом жеребце сам комендант Риги. Сухопарый, рыжий настоящий шведский аристократ, смотрящий на нас, как на немытых варваров. Суки…
Он что-то резко бросил своим солдатам, те опустили мушкеты. Затем комендант тронул коня и подъехал к нам на дистанцию пистолетного выстрела.
— Кто позволил вашим людям выведывать устройство крепости его королевского величества Карла⁈ — ледяным тоном, на прекрасном немецком произнес он, не утруждая себя приветствием. — Еще шаг к гласису, и мои мушкетеры будут стрелять на поражение.
Прозоровский задохнулся от возмущения, его борода затряслась:
— Да как ты смеешь, собака свейская! Мы — Великое Посольство царя Московского! У нас грамоты верительные! А ты в послов государевых палить удумал⁈ Мы суть и есть нынче государь в клятом граде твоем.
Я положил руку на плечо кипящего боярина, мягко оттирая его назад. Вышел вперед, глядя прямо в блеклые глаза шведа.
— Господин комендант, — спокойно, без тени эмоций, заговорил я по-немецки. — Мои люди лишь осматривали окрестности, разминая ноги после долгого тракта. Мы везем мир и добрые вести от нашего государя. Но встречать послов свинцом — это противно всем правилам европейского политеса. Мы запомним этот горячий прием в холодной Риге.
Швед скривил тонкие губы в подобии улыбки:
— Правила политеса, сударь, не распространяются на шпионов, вынюхивающих глубину наших рвов. Рига закрыта для прохода. В городе свирепствует лихорадка. Вашему посольству надлежит встать лагерем на пустыре у реки, сдать порох и не приближаться к крепостным веркам ближе чем на мушкетный выстрел. Таков приказ генерал-губернатора.
Он резко развернул коня и, не оборачиваясь, поехал обратно под своды ворот. Створки тяжело лязгнули, отрезая нас от города.
— Запомни эту морду, Степа, — тихо сказал я брату, пряча пистолет. — Когда придем сюда с пушками, я хочу, чтобы этот хлыщ лично ключи от Риги нам на серебряном блюде вынес. Нет, сука, в зубах. Даже если мы и рассматривали бы крепость, тон должен быть иным. Он через нас с Петром Великим разговаривал.
— С Великим? — удивился Прозоровский.
— Да, царь будет Великим, уж поверь. И… — я заговорщицки шепотом сказал: — И ты, боярин, будешь знать, кто Петра Алексеевича первым Великим назвал.
Мы ушли. Чуть успокоились и ушли. Хотя я видел возможности, чтобы взять город и теми силами, что у меня были. Считай, что весь гарнизон вывалился на стены поглазеть. Ну или гарнизонная смена. И тут бы мои две сотни лучших стрелков, как и сотня обозников, среди которых нет случайных людей, мы бы и кошки закинули и залезли бы на стены. А штуцерники не дали ни одной морде вылезть из укрытия.
Рига мне не понравилась сразу и навсегда.
Этот город дышал сыростью, спесью и торгашеской жадностью. Нас вышвырнули на промозглый пустырь у Даугавы, продуваемый всеми ветрами. Шведские патрули ходили вокруг лагеря, зыркая на наши фургоны, словно мы привезли чуму. Но главная проблема была не в уязвленной гордости. Главная проблема заключалась в логистике.
Сорок семь огромных крытых фургонов. Десять тяжелых карет. И почти три сотни лошадей — коренников, пристяжных, верховых. Вся эта махина жрала овес тоннами, требовала ухода, и, что самое паскудное, на корабли это всё богатство было не впихнуть при всем желании.
— Лошадей придется продавать, — хмуро констатировал я, сидя в наскоро поставленном шатре, где мы с Матвеевым и Прозоровским держали совет. — И телеги тоже.
— Да как же так, Егор Иванович⁈ — всплеснул руками Прозоровский. — Кони-то какие! Свои, родимые, выкормленные! А фургоны московской работы, дубовые, кованые! За бесценок же отдадим, немчура проклятая удавится, а настоящей цены не даст!
— Но ты же знаешь, боярин, что не дали нам склады и амбары, на что расчет был. Да и не стал бы я после такого приема хоть что тут оставлять. Продадим и дело с концом. Хватает у нас и серебра и золота, чтобы после купить. Ну или пойдем иным путем, через Курляндию и Пруссию, — жестко отрезал я. — И Петр Иванович, выкинь из головы жалость. Мы едем за
