Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 100
"А клерки Хотингера молодцы, не ожидал от них такой оперативности. Тридцать пять процентов торгового дома… Небольшое усилие, и собственное производство оптики у меня в кармане".
— Ваши предложения?
— Я считаю, Гамбургер уступит нам десять-пятнадцать процентов паев, при условии размещения у него большого и долговременного заказа. Только он должен быть действительно большим, тогда успех нашему предложению практически гарантирован.
Александр откинулся на спинку кресла, машинально потирая бровь.
"Фото и кинообъективы — раз. Всякие там нивелиры и теодолиты на Дальний Восток — два. Еще бинокли и монокуляры для магазинчиков в офицерских экономических обществах — три. Со скрипом, но вроде что-то набирается? А вообще, не дело, так зависеть от Вогау. Да и со Швабе — мне пятнадцати процентов маловато будет!".
— Принимается, но паев должно быть именно пятнадцать процентов. Лучше — больше, даже несколько дополнительных паев будут нелишними. А что бы переговоры на эту тему прошли легко и быстро, соглашайтесь на любую разумную цену.
— Я думаю, на таких условиях все устроится сугубо положительно.
— Ну что же, это хорошо. Далее. Насколько я помню, прямыми конкурентами Вогау являются купцы Ушковы?
— Точно так-с, "Товарищество химических заводов Ушкова и Ко".
— Организуйте мне встречу с?..
— В настоящий момент товарищество возглавляет сын основателя, Петр Капитонович.
— Прекрасно, вот с ним и организуйте. Что у нас дальше?
— Поставки нефти. В этом вопросе наиболее перспективным выглядит товарищество братьев Зубаловых. Во-первых, на них постоянно давят как Нобели, так и Ротшильд — отчего старший из сыновей даже заработал что-то вроде паранойи. А во-вторых, именно из их нефти получается лучшие масла и смазки. Сотрудничество с нами станет для них наилучшим выходом, и возможно, даже настоящим спасением, так что…
Распахнувшаяся с легким скрипом (а самое главное, без какого-либо предварительного стука) дверь заставила Горенина прерваться на полуслове — а в кабинет широким шагом пожаловал господин главный инспектор.
— Прошу прощения, срочное дело.
Обогнув главного аудитора компании, Долгин положил поверх всех справок и прочих бумаг объемистый бумажный пакет. Непонятно заметил:
— То самое.
И тихо отбыл прочь. Князь с не менее непонятным выражением глаз и лица взвесил нестандартную корреспонденцию на ладони, убрал ее в ящик стола и жестом попросил продолжать. Вот только прежнего интереса уже не было. Нет, взгляд его по-прежнему был очень внимательным, да и уточняющие вопросы не раз заставляли обращаться к собственной памяти (и записям) — но все же, все же. Его сиятельство даже не порадовало благополучное завершение истории с Ярославским консервным заводом — управляющий которого, Семен Венедиктович Крюков, по результатам проверки глубоко и искренне осознал свою ошибку. И не только осознал, но даже и возместил все последствия своей нескромности, причем сразу в трехкратном размере. Как говориться — на свободу… Пардон, увольнение, с чистой совестью. Пусть нищий, зато честный, ага.
— Что ж, все хорошо, что хорошо заканчивается.
Посчитав это изречение намеком на то, что доклад на сегодня закончен, Аристарх Петрович плавно потянул язычок никелированной "змейки", закрывая свою папку.
— Еще одно небольшое дело.
Язычок еле заметно пошел в обратном направлении.
— Мне уже не раз говорили о необходимости личного секретаря.
Горенин понимающе наклонил голову, заодно оставив наконец в покое папку.
— Русский, хорошо разбирающийся в реалиях торговой Москвы, несколько языков, приличное образование, минимум родственников… Пожалуй, на этом пока все.
Аристарх Петрович коротко, почти по-военному кивнул, впечатленный и озабоченный той степенью доверия, что оказал ему князь. Впечатленный — все же подбор кандидата доверили именно ему. А озабоченность проистекала из понимания одного-единственного факта — не дай бог, будущий секретарь в чем-либо крупно проштрафится. Спросят и с секретаря, и с того, кто его рекомендовал.
У-уууууууууу!!!!
Тоскливо-истошный гудок за стенами фабричной управы, вернул главного разведчика компании в реальный мир.
— Будет исполнено, Александр Яковлевич. Я могу быть свободен?
Оставшись в тишине и одиночестве, аристократ-промышленник неспешно прогулялся по кабинету, разминая ноги, затем щелкнул замком на двери и уселся поближе к окну. Мягко захрустела вощеная бумага пакета, затем еще раз, падая на пол, а в руках у Александра оказал стандартная канцелярская укладка. На вроде тех, что обыкновенно используют в полицейских участках империи.
— Старые привычки, доставшиеся от мужа?
Укладка, как и ее обертка, была безымянной.
"Итак, Зофи Михаловна, урожденная Купель, одна тысяча восемьсот шестьдесят третьего года рождения. Фамилия и титул в первом браке — баронесса Виттельсбах. Во втором — госпожа Волошина-Томанова. Отец вышеназванной особы гербовый шляхтич немецких кровей, лютеранин. Мать — полька из шляхетной протестантской семьи. Со всех сторон Сонечка благородных кровей, значит? Это хорошо. Что там дальше? Во время последнего восстания на Польше семья проявила лояльность… Что не спасло их от последствий военных действий и специального налога на польскую шляхту. Медленное скатывание семьи к разорению, ускорившееся после смерти отца, болезнь матери, сведшая в конце концов ее в могилу, и неожиданное сватовство…".
Александр с интересом покрутил перед глазами отдельный лист, практически анкету, на сорокапятилетнего (на момент брака) вдовца, а по совместительству, статского советника барона Виттельсбаха. В скобках мелким, но очень разборчивым почерком указывалось — барон принадлежал к Лейхтенбергской ветви этого, когда-то королевского, рода.
"Однако!".
— Определенно, чувствуется академический подход к собиранию сведений, и немалый полицейский опыт. Занятно, где его смогла получить Эмма?
Так как барон жил в России, он давно стал православным. Как говорится, карьера — наше все! А так как молодая жена была большой умницей, то незадолго до венчания последовала его примеру.
"Во время службы в Польше барон проявил себя опытным и дальновидным человеком, вовремя прикупив земли между Буковно и Олькушем — а конкретно те участки, где были свинцово-цинковые шахты. Совсем ненамного опередив в сем благом начинании банкиров Вавельберга и Ротванда. Н-да, знакомые все личности… Теперь понятно, почему Софи так равнодушно относилась к неурожаю в своем поместье. Пока шахты действуют, у нее каждый год урожайный. Так, что дальше? Муж умирает от апоплексического удара в восемьдесят пятом, после чего безутешная вдова… Вот черт, даже меня упомянула! Впрочем, чего уж тут скромничать, парень я видный".
Под следующим листом оказалось две фотокарточки. На одной из них немного пополневшая, и еще больше похорошевшая Софья Михайловна позировала фотографу с летним зонтиком. На втором — компанию ей составлял немолодой и лысоватый господин явной дворянской наружности, с жиденькими бакенбардами и шикарнейшими усищами. Нынешний супруг пани Зофи, богатый харьковский помещик Калистрат Георгиевич Волошин-Томанов. Как следовало из очередной анкеты-листка, он до знакомства со своей супругой лет пять как пребывал в трауре по первой жене, попутно воспитывая двух сыновей-погодков, десяти и девяти лет соответственно. Александр закрыл глаза и вспомнил свою любовницу, во всем великолепии ее наготы. Нежность и теплое сияние шелковистой кожи, упругая гибкость фигуры, серая бездна глаз и пшенично-светлая грива волос. Львица! И в светском обществе, и наедине с ним, в алькове своего особняка.
"Нынешний муж тоже статский советник. Совпадение, или же у милой Сонечки есть пунктик на этот счет? Читаем дальше: познакомились она со своим будущим счастьем в Швейцарии, где в местечке Ла Маладер приходила в себя после родов. Которые прошли легко и успешно, ребенок был крещен в небольшой православной церквушке города Веве, что в кантоне Во, и наречен… ".
Двадцати четырехлетний сиятельный князь империи, очень богатый и успешный оружейный магнат, набирающий известность меценат и просветитель, изобретатель и покровитель многих наук… А заодно прагматичный и осторожный убийца с явными задатками маньяка международного уровня — этот человек осторожно отложил в сторону прочитанную почти до конца укладку, оставив у себя на коленях одну небольшую фотокарточку. Повертел ее, на два раза прочитал надпись на обороте, сделанную резким и угловатым юношеским подчерком Гурьяна. И опять замер, разглядывая застывшее черно-белое мгновение. Цветущая женщина лет тридцати на вид, одетая дорого и с несомненным вкусом, держала у себя на коленях пухлощекого ребенка. Его и ее дочь.
Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 100
