усилить внутреннюю безопасность. Такие кампании часто сопровождаются попытками получить документы через „доброжелателей“ внутри.»
«Понял, — ответил я мысленно.»
И вдруг поймал себя на странной мысли: если кто-то решил, что благотворительность не имеет права покупать ювелирку, значит, он очень боится того, что за витриной может стоять не жадность — а система. Новая. Рабочая.
Я повернулся к столу.
— Вот что, — сказал я. — Раз уж они вывели войну в эфир — будем воевать в эфире. Только по нашим правилам!
* * *
Кильская ночь была ровной, тусклой, как кожа старого морского льва: ни тумана, ни дождя — только холодный воздух, который пах солёной водой и металлом. Немецкие верфи всегда умели хранить секреты, но в эти выходные там царила расслабленная уверенность: ночь с пятницы на субботу, пол-второго ночи, охрана уже на автопилоте, рабочие уже в барах, доки горят жёлтым светом дежурных фонарей.
С высоты атмосферника Киль выглядел как огромный стальной карман Балтики. «Друг» вывел тепловой профиль базы Eckernförde: два корпуса 206A, учебная лодка «U-Hai», склады трофейных торпед — особенно важные, под крышей, с маркировкой SST-4 Seal, несколько боевых и восемь учебных. Немецкая педантичность: каждая торпеда лежала идеально параллельно, как карандаши в коробке.
Я посмотрел на генерала. Он лишь кивнул.
«Птички-15» и «Птички-16» ушли вниз как две живые тени. Дверь склада поддалась почти беззвучно — «Помощник» синхронизировал импульсное питание лампы, и щелчок реле охранной панели поглотился в тот же момент световым импульсом, от которого у камеры случилась белая вспышка. На фоне которой две «Птички» просто исчезли.
Внутри — запах масла, холодного железа и пыли. Торпеды лежали на стальных ложементах, каждая с биркой: обучающие SST-4, с демилитаризованной БЧ. Но нам боеголовки не были нужны — нам нужны были системы управления, катушки проводного управления и головки самонаведения.
Ремботы — шесть тонких, угловатых, серых карбоновых фигур — вошли через заднюю дверь, которую «Птички» открыли отвёрткой размером с ноготь. Они двигались так тихо, что казалось, будто воздух просто меняет форму. Каждый рембот подкатил к торпеде, развернул гибкую шторку шумоподавления и начал работать. Болты снимались с резьбы без треска; панели, казалось, сами отползали. Через десять минут первые головки ГАС уже лежали в контейнере. Через двадцать — размотаны и извлечены катушки проводного управления. Через сорок — три учебные SST-4 были разобраны на блоки наведения, гироскопы, пьезокерамику, стабилизаторы и уникальные немецкие сервоприводы.
«Друг» тихо сказал:
— Получен эталон. Начинаю построение цифровой модели SST-4.
Генерал усмехнулся:
— Всё, немцы. Ваше наследие теперь работает на Аргентину.
Но это был только первый шаг.
Следующая цель — музеи. Европа ими была густо покрыта, особенно северная. Норвегия, Дания, Нидерланды — все держали старые торпеды в музеях набережных, как память о холодной войне. Но память редко охраняют тщательно.
Рейд начался с Осло. Ночной музей «Marinemuseet» — один вахтёр, пес, да два прожектора. «Птичка» брызнула каплей гелия на шарнир двери, петля отошла без единого писка. Внутри стояли G7a и G7e — старушки Второй мировой. Нам были нужны их:
— кольцевые тормоза хода,
— стабилизаторы,
— поплавковые клапаны,
— приводы руля.
Механика 40-х работает до сих пор, а ремботы умеют переберать любое железо. За два часа мы собрали механический «зоопарк» всех решений, которые только были в европейских торпедах за 80 лет. Дания дала Whitehead'ы. Нидерланды — свои «Targettorpedo». Франция — макеты F-17. Италия — самые красивые корпуса, идеально гнутые. «Друг» собрал всё в единую базу данных.
— Композитный пакет готов. Я могу построить гибридный узел управления для TR-1700.
А потом настала очередь «Джульетты». Советские торпеды лежали каждая в гермитичном контейнере на дне Мексиканского залива, относительно рядом с Гаваной. Они были длинные, толстые, как киты. СЭТ-65 — их акустические системы были грубее, чем немецкие, но невероятно надёжны. 53−65К — легенда противокорабельных торпед, ориентирующаяся по кильватерному следу.
Ремботы за считанные минуты сняли: магнитные пеленгаторы, усилители, мотор-секции, компенсаторы давления, батарейные модули серебряно-цинковых аккумуляторов.
Эти модули были сокровищем. Немцы уже начали переходить на литий, но советские ЗЦБ — мощные, надёжные, а главное — работают в любых температурах. Именно они стали основой энергетического блока наших будущих торпед.
Сборка началась сразу же на базе ремонта «Джульетты». Шесть ремботов, три манипуляционных дрона, «Манта» — всё это работало как единый, холодный организм.
Немецкий гироскоп → советский двигатель → итальянские стабилизаторы → головка SST-4 → полностью несмачиваемое покрытие для уменьшения гидросопротивления →наша фирменная полировка винтов → система управления «Друга». Никто в мире никогда не строил такую торпеду. Она была Frankenstein, но из элиты.
Боеголовку мы заменили на ВВ Свободных Миров: гель с кристаллической структурой, плотнее TNT в три раза, работающий через магнитное инициирование.
Когда первый образец был готов, он выглядел как SST-4, но обладал: скоростью 43 узла, дальностью почти 20 км, ГАС, способной различить «профиль шума» корабля по звону редуктора,
— проводным управлением с помехоустойчивостью, алгоритмом «мишень потеряна → автопоиск».
Сейчас Филипп Иванович стоял рядом, и вместе со мной наблюдал через нейроинтерфейс как ремботы укатывают первый образец к торпедному аппарату «Джульеты».
— Она готова? — спросил он.
Я кивнул. Атмосферник ушёл в воздух. «Джульета» вышла на малый ход. Мы нашли глубокую яму в Мексиканском заливе — старую минную позицию времён ВМВ, 96 метров глубины. Прогнали всю электронику.
«Друг» вывел голосом:
— Наведение в норме. Курс стабилен. Тяга равномерная. ГАС видит цель.
И тогда генерал сказал:
— Пуск.
Торпеда ушла в воду без единого пузыря — как если бы тень вошла в другой слой мира. Гидрофон поймал её звук: мягкое урчание электрического мотора, высокочастотный писк ГАС, затем резкое ускорение.
Через две минуты «Друг» произнёс:
— Цель поражена. Контрольный подрыв.
Мы видели вспышку на эхограмме — ровный шар, без «пилы», без завала сигнала. ВВ Свободных Миров.
Генерал молча выдохнул.
— Костя… — сказал он наконец. — Эта штука изменит всё. Не только войну в Южной Атлантике. Она изменит подводный баланс планеты.
Я кивнул.
Внутри было ощущение, что мы сделали что-то куда больше, чем просто вооружили TR-1700.
Мы создали оружие, которого не было ни у Аргентины, ни у Британии, ни у СССР.
И в этот момент «Друг» тихо сказал нам в нейроинтерфейс:
— Производственный цикл готов. Могу начать выпуск серийной партии.
Генерал посмотрел на море, на берюзово-зеленые волны залива.
— Начинай.
* * *
Эмден в субботу просыпался медленно: корабельные сирены, стук болтов, звон металла о металл — оркестр, который не зависел ни от политики, ни от погоды.
У стенки NSW, где стояла TR-1700, музыка была другая. Там всё происходило строго по
