Звонили сверху. Лично благодарили. Вы… вы просто спасли всех нас. Да что там нас — всю больницу от трибунала уберегли! Любые ставки, любые премии, новый кабинет, лучшее оборудование — всё, что пожелаете, я завтра же выбью!
Ал вальяжно засунул руки в карманы халата. В его глазах мелькнула холодная, откровенно насмешливая искра.
— Борис Ефимович, — баритон хирурга прозвучал обволакивающе мягко, но от этого тона начальнику захотелось немедленно вжаться в крашеную стену. — Оставьте свои кабинеты и грамоты для проверяющих из горздрава. Мне нужна только нормально укомплектованная операционная и чтобы вы перестали падать в обморок при виде сложных пациентов.
Он сделал полшага ближе, возвышаясь над съежившимся руководителем.
— Идите домой, Борис Ефимович. Выпейте таблетки и ложитесь спать. И чтобы больше никаких истерик в моем отделении. Договорились?
Главврач часто-часто закивал, обильно потея и не смея даже поднять глаз на своего подчиненного, который в одночасье стал в этих стенах единственной настоящей властью.
Ал развернулся и неспешным, размеренным шагом направился в сторону приемного покоя, откуда уже доносились раскатистые, поставленные проклятия капризной звезды.
Коридор приемного покоя оглашался густым, великолепно поставленным баритоном, сорвавшимся на хрип.
Ал невозмутимо толкнул выкрашенную белой эмалью дверь смотровой. Картина внутри напоминала дешевую трагикомедию.
На дерматиновой кушетке, подтянув колени к груди, корчился тучный мужчина с растрепанной седой шевелюрой и красным, потным лицом. У стены, вжав головы в плечи, стояли бледный дежурный врач и перепуганная санитарка. У их ног валялся погнутый металлический лоток.
— Вон отсюда, мясники! — надрывалась звезда советской режиссуры, тяжело дыша. — Я дойду до министра культуры! Вы меня угробите! Где этот ваш хваленый Змиенко⁈
— Вы уже дошли до меня, — ровно и холодно произнес Ал, закрывая за собой дверь.
Он даже не повысил голос, но его спокойный тон мгновенно заполнил всё пространство тесной смотровой, заставив пациента поперхнуться очередным проклятием.
Ал коротко кивнул дежурному персоналу на выход. Врач с санитаркой пулей вылетели в коридор, оставив хирурга один на один с буйной богемой.
Змий неторопливо подошел к кушетке. Он не стал заискивать, успокаивать или извиняться за своих коллег. Взгляд его фиалковых глаз был тяжелым, сканирующим и абсолютно безжалостным.
— Вы… — режиссер попытался приподняться, тяжело дыша перегаром и дорогим одеколоном. — Это вы тот самый гений? У меня дыра в желудке! Я умираю, а эти идиоты хотели вколоть мне какую-то дрянь!
— Ложитесь на спину. Ровно, — скомандовал Ал тем самым непререкаемым тоном, которым обычно останавливал кровотечения на операционном столе.
Режиссер, привыкший, что перед ним трепещет весь театральный свет столицы, неожиданно для самого себя послушно откинулся на жесткий валик кушетки. Магия монументальной уверенности хирурга подействовала безотказно.
Ал расстегнул пуговицы на пропитанной потом импортной рубашке пациента и положил длинные, чуткие пальцы на его вздутый живот.
Он не стал дожидаться рентгена. Его руки из двадцать первого века читали анатомию лучше любых несовершенных советских аппаратов. Мужчина сделал короткое, выверенное нажатие в области эпигастрия.
Режиссер захрипел, широко распахнув глаза от прострелившей боли.
— Дыры у вас пока нет, — сухо констатировал Ал, убирая руки в карманы халата. — У вас острейшее обострение язвы, спровоцированное, судя по запаху, непомерным количеством коньяка на голодный желудок после премьеры. Еще пара часов таких воплей и нервов — и язва действительно лопнет. И тогда я буду вычищать содержимое вашего желудка из брюшной полости. Перспектива ясна?
Звезда театра сглотнула, мгновенно растеряв весь свой гонор. Перед ним стоял не заискивающий советский врач, а холодный профессионал, который смотрел на него исключительно как на сломанный механизм.
— И… что теперь? — севшим голосом спросил режиссер.
— А теперь вы закрываете рот, Эдуард Аркадьевич, — бархатно, но с ледяной сталью в голосе ответил Ал. — Там, на сцене Большого — вы бог и творец. А здесь, на этой кушетке — вы просто пациент, которому очень больно. И правила здесь диктую я. Сейчас вернется медсестра, сделает вам укол, и вы покорно отправитесь в палату под капельницу. И если я услышу хоть один крик на моих людей… я лично обеспечу вам зонд толщиной с водопроводную трубу. Мы поняли друг друга?
Пациент часто-часто закивал, окончательно превратившись в покладистого, испуганного больного.
Ал удовлетворенно усмехнулся краешком губ. Он распахнул дверь, впустил обратно дежурную бригаду, раздал четкие указания по лечению и уверенным шагом покинул приемный покой.
Ал неспешно шел по коридору, чувствуя, как нервозная больничная суета наконец-то уступает место привычной ночной тишине. Очередная буря миновала, оставив после себя лишь гулкое эхо его шагов по старому линолеуму.
Он подошел к своей ординаторской и тихонько толкнул дверь.
Картина, открывшаяся его глазам, заставила мужчину замереть на пороге. Тяжелая, свинцовая усталость последних безумных суток вдруг отступила, растворившись в мягком свете настольной лампы с зеленым абажуром.
На потертом кожаном диване, уютно поджав под себя ноги, сидела Лера. В руках она держала тонкую фарфоровую чашку, над которой поднимался ароматный пар.
Рядом с ней, полностью сбросив свою привычную профессиональную зажатость, устроилась Катенька. Перед девушками на низком журнальном столике лежала открытая коробка шоколадных конфет.
Суровая прима столичного театра и робкая операционная медсестра о чем-то увлеченно шептались. Катенька вдруг тихо, совершенно по-девичьи рассмеялась, прикрывая рот ладошкой, и смущенно поправила шапочку.
Ал прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди, просто наслаждаясь этим моментом.
Здесь не было ни министерских тайн, ни криминальных разборок, ни капризных пациентов. Только это удивительное, живое тепло, которое Лера умудрялась приносить с собой даже в пропахшие медикаментами казенные стены.
Почувствовав на себе его взгляд, девушка обернулась. В ее темных глазах мелькнула ласковая, понимающая искра.
— Укротил советское искусство? — с легкой улыбкой спросила она, отставляя чашку.
— Искусство будет спать до утра под капельницей и питаться исключительно пресным киселем, — бархатно отозвался Ал, проходя в комнату. — Катюша, проследи, чтобы к нему никто не заходил без моего личного ведома.
— Конечно, Альфонсо Исаевич, — медсестра мгновенно подобралась, но на ее щеках всё еще играл румянец от недавнего смеха. — Всё сделаем в лучшем виде.
— Вот и отлично. А мы, пожалуй, поедем домой. На сегодня подвигов достаточно.
Ал стянул через голову свой безупречный белый халат, бросил его на спинку стула и помог Лере надеть пальто.
Спустя десять минут они снова вышли на высокое крыльцо Третьей городской. Метель, бушевавшая весь вечер, наконец-то стихла. Крупные снежинки теперь падали медленно и торжественно, красиво искрясь в
