станет нашей общей братской могилой.
Вечер опустился на виллу советских специалистов влажной, удушающей пеленой. За окнами в зарослях олеандра надрывались ночные насекомые.
Виктория сидела в полумраке душной гостиной, раскинув карты местности на низком стеклянном столике. Пепельница рядом с ней была переполнена окурками. В наушниках портативного армейского радиоперехватчика шипели искаженные помехами голоса местной военной частоты.
Она методично отслеживала перемещения мятежных генералов. Контора требовала стабильности, но Вика прекрасно понимала: чтобы получить абсолютный контроль, нужно позволить заговору созреть, а затем одним ударом отрубить все гнилые головы, сделав Мбасу полностью зависимым от советских штыков.
Входная дверь негромко хлопнула. Ал бросил медицинский чемоданчик на кресло у входа и устало стянул влажную от пота рубашку, оставаясь с обнаженным торсом.
Виктория стянула наушники и медленно поднялась навстречу. В полумраке ее глаза мерцали опасным, завораживающим светом. На ней были лишь короткие шелковые шорты и легкая майка, не скрывающая идеальных, подтянутых форм.
— Строительство одобрено, — Ал подошел к столу, скользнув взглядом по разложенным картам и радиоаппаратуре. — Значит, ты всё-таки решила не гасить этот бунт в зародыше.
— Гасить искры скучно, доктор, — она плавно подошла к нему вплотную. Ее ладони легли на его горячую, напряженную грудь, кончики пальцев прочертили невидимую линию вниз, к ремню брюк. — Нужно дождаться, пока они соберутся вместе, и спалить их дотла. Завтра утром они попытаются взять дворец. Мои люди в гвардии уже готовы захлопнуть мышеловку.
Ал жестко перехватил ее запястья.
— Завтра утром у меня плановая перевязка полковника в восточном крыле. Если твоя мышеловка захлопнется не вовремя, нас изрешетят шальными пулями. Ты играешь в бога на пороховой бочке, Вика.
— А ты боишься взрывов? — она дразняще прикусила нижнюю губу, не пытаясь вырваться из его стальной хватки. Наоборот, она подалась вперед, прижимаясь всем телом к его телу, заставляя его почувствовать каждый изгиб. — Мы оба ходим по краю, Альфонсо. Твой отец думает, что держит нас на коротком поводке. Мбаса думает, что управляет страной. А на самом деле… власть сейчас здесь. В этой комнате.
Ал глухо зарычал, отбрасывая в сторону всякую осторожность. Он резким, властным движением притянул ее к себе, впиваясь в ее губы жадным, бескомпромиссным поцелуем. Виктория ответила с такой же первобытной, ненасытной яростью.
Всё напряжение последних дней — кровь в операционной, духота африканских ночей, постоянная угроза разоблачения и чудовищный прессинг системы — всё это вылилось в дикую, сжигающую страсть. Ал подхватил ее на руки, сметая со стола карты и рацию, которые с грохотом полетели на пол. Ему было плевать на заговор генералов и на приказы Центра.
В эту удушающую тропическую ночь, вдали от московских интриг и надзора всесильного отца, они принадлежали только друг другу, сплетаясь в единый, неразрывный узел на краю чужой, готовящейся к войне бездны.
Рация на полу издала предсмертный хрип. Каблук Виктории вслепую раздавил пластиковый корпус, но ни один из них не обратил на это внимания.
В душной гостиной, пропитанной запахом цветущего олеандра и надвигающейся грозы, существовали только они двое.
Ал прижал ее к краю низкого столика. В его фиалковых глазах, всегда таких холодных и расчетливых в операционной, полыхал неконтролируемый темный пожар.
Длинные пальцы хирурга, привыкшие с ювелирной точностью сшивать артерии, сейчас действовали с грубой, властной жадностью. Он перехватил ее бедра, заставляя обхватить его ногами, и рывком потянул тонкий шелк ее майки.
Ткань поддалась с тихим треском. Майка скользнула на пол, обнажая горячую, влажную от тропического пота кожу.
Виктория глухо, рвано выдохнула прямо ему в губы. Она не была покорной жертвой в этой игре. Ее руки с силой впились в его широкие плечи. Ногти оставили на обнаженной спине Ала красные, саднящие полумесяцы.
Агент конторы, привыкшая всё держать под ледяным контролем, сейчас добровольно и с отчаянным наслаждением тонула в дикой власти, которую излучал Змиенко.
Она резко отстранилась на миллиметр. В полумраке комнаты ее льдистые глаза сверкали безумным, отчаянным азартом. Тяжело дыша, она прошептала, прикусывая кожу на его шее:
— Если твой отец узнает, с кем именно спит его любимая женщина в этой командировке… он лично поставит нас обоих к стенке в подвалах Лубянки.
От этого мимолетного, обжигающего прикосновения по телу Ала прокатилась электрическая волна. Упоминание Исая лишь подлило масла в огонь, превращая эту связь в абсолютно преступную, смертельно опасную игру.
— Здесь нет моего отца, — низко, вибрирующе зарычал Ал. — Здесь только я. И этой ночью ты принадлежишь мне, Вика. До последней капли. И мне плевать, в чьей постели ты бываешь в Москве.
Он жестко зарылся пальцами в ее туго стянутые светлые волосы. Вырвал шпильки, позволяя тяжелым прядям рассыпаться по ее плечам.
Его губы обжигающим клеймом скользнули по ее шее. Они спускались ниже, к пульсирующей жилке на ключице. Ал целовал жадно, бескомпромиссно, смешивая вкус ее дорогого парфюма с солоноватым привкусом опасности и пороха.
Виктория выгнулась дугой, запрокидывая голову. Из ее горла вырвался тихий, прерывистый стон, когда Ал рывком расстегнул тяжелую армейскую пряжку на ее шортах.
Она отвечала ему со всей накопившейся жаждой. Это был не просто секс — это был яростный поединок двух сильных, фатально притягивающихся людей. Каждый пытался доказать свое превосходство даже в моменты абсолютной близости. Каждый поцелуй был как выстрел, каждое прикосновение — как разряд тока.
Снаружи, за тонкими стенами виллы, в ночных джунглях зрели кровавые заговоры. Готовилась рухнуть власть целого государства. Но здесь, под гипнотический, мерный стук лопастей потолочного вентилятора, разворачивалась своя битва.
Битва, в которой они оба капитулировали перед сжигающей страстью, сплетаясь в единый, неразрывный узел на самом краю чужой бездны.
Утро разорвалось на части не пением тропических птиц, а сухим, трескучим лаем автоматных очередей.
Ал как раз заканчивал обрабатывать края заживающего шва на животе Мбасы. Бестеневые лампы заливали кафельную перевязочную холодным светом.
Диктатор лежал на столе, задумчиво глядя в потолок, и тихим, рокочущим басом декламировал Гумилева.
Идиллия рухнула в одну секунду.
За толстым стеклом предоперационной мелькнули тени. Раздался оглушительный звон разбитого бронестекла, густо перемешанный с криками на местном диалекте. Мятеж генералов начался на два часа раньше срока, который просчитала Виктория.
— Началось, — спокойно констатировал Мбаса. Он даже не дернулся, лишь тяжело перевел взгляд на закрытые двери. — Они пришли за моей головой, доктор. Уходите. У вас белый халат, вас могут не тронуть.
— Заткнитесь и лежите смирно, полковник, — рявкнул Ал.
Его мозг уже
