ноги. Афганец взвизгнул так тонко, что Громила снова хмыкнул, а сам мужик, едва не сорвавшись, вцепился обеими руками в ствол.
— Эй! Эй! Шурави! — заорал он теперь уже нам. — Стреляй! Стреляй, брат!
— Погоди, — сказал я Громиле и сам вскинул автомат.
Шакалы нас уже заметили. Несколько голов разом повернулись в нашу сторону. Но отходить от дерева звери не торопились. Только дёргали ушами, скалились и снова косились на добычу наверху.
Я сделал ещё два шага вперёд, поднял ствол автомата к небу и дал в воздух несколько одиночных.
Грохот ударил по камням, заметался между склонами и тут же отлетел назад звонким эхом.
Шакалов словно ветром сдуло.
Они метнулись в стороны все разом. Один, тот что стоял на камне, поскользнулся, ткнулся мордой в пыль и уже потом рванул следом за остальными. Через пару секунд стая только мелькнула серыми спинами в щели между валунами — и исчезла.
На площадке сразу стало тихо. Так тихо, что слышно было, как на дереве тяжело, часто дышит спасённый афганец.
Он ещё с полминуты сидел наверху, не шевелясь. Потом осторожно огляделся и только тогда начал слезать.
Слезал он так же неуклюже, как и сидел. Сначала долго искал ногой, куда встать. Потом всё-таки спрыгнул на землю, качнулся и чуть не сел на задницу. Но удержался, выпрямился, одернул на себе рубаху, нашел сандалию, неловко вдел в нее ногу и почти бегом направился к нам.
Лет афганцу было, наверное, под сорок. Худой. Подвижный. Глаза у него были живые, быстрые. Борода неровно стриженная, в ней уже пробивалась седина. Темное, загорелое лицо вымазано пылью, на шее — потные тёмные разводы.
Подбежав, он схватился обеими руками за сердце, потом — за голову, потом зачем-то за мою руку.
Я почувствовал, что от него пахнет овчиной, потом, сухими травами и ещё чем-то горьким, аптечным.
— Спасибо! — выпалил он по-русски. — Ой, спасибо! Мать моя, я уже думал — всё! Всё, Латиф, пришла тебе собачья смерть!
Говорил он быстро. Слишком быстро. Русский у него был не чистый, но крепкий, даже разговорный. С ошибками, с местными интонациями, но куда лучше, чем я ожидал услышать в такой глуши.
— Латиф, значит? — спросил я, не отдёргивая руки, но и не расслабляясь.
— Да, Латиф, — кивнул он торопливо. — Латиф-дурачок, Латиф-баран, Латиф пошёл один в горы и едва не стал мясом для этих хвостатых шайтанов.
Громила хмыкнул за спиной.
— Самокритичный.
Латиф тут же повернулся к нему, быстро поклонился и ему тоже.
— И тебе спасибо, большой человек. Ты тоже страшный для шакал. Хороший. Сильный. У тебя лицо — как у горного медведь.
Громила от такого комплимента даже растерялся. Потом кашлянул в кулак.
— Ну, это… бывает.
Латиф всплеснул руками, как баба на базаре.
— Я им кричал, я их бил, я им камни кидал, а они всё равно, всё равно… — Он вдруг спохватился, глянул на землю, потом на своё деревце и добавил уже почти обиженно: — Ишак ушёл, собака.
— Ишак? — переспросил Громила.
— Да, ишак! — Латиф хлопнул себя по бедру. — Хороший ишак был. Умный. Почти как человек. Только глупый. Шакалов увидел — и всё. Убежал. И с ним всё убежало. Всё.
Он говорил так искренне и так широко разводил руками, что будь я в другом состоянии, может, и рассмеялся бы. Но мне сейчас было не до того. Я смотрел на него внимательно. Следил за каждым движением.
Слишком уж быстро этот человек пришел в себя. А, ведь минуту назад едва не стащили с дерева дикие звери.
Мда… Слишком уж бойко он заговорил. Слишком уж хорошо владел собой. Не как душман, нет. Но и не как простой перепуганный крестьянин.
— Откуда русский знаешь? — спросил я.
Латиф мигом ткнул себя в грудь.
— Я? Я работал. Раньше. С вашими. Много лет назад. Внизу, под Мазари. Там была партия. Бурили, копали, что-то искали. Геологи, строители, чёрт их знает кто. Я им воду возил, потом переводил чуть-чуть. Ну и научился. — Он хитровато прищурился. — Хороший язык. Только злой. Если человек по-русски ругается, сразу видно — от души.
Громила коротко и глуповато хохотнул.
— Это да.
Я кивнул.
— А здесь что делаешь, Латиф?
Он тут же показал вниз, на пустой склон, потом вверх, на камни, потом развёл руками так, будто сам удивлялся вопросу.
— Травы собираю. Лекарство. Хорошее. Тут наверху растёт. Внизу нет. Я каждый год хожу.
От слова «травы» я невольно глянул ему за спину — на ту сторону, где, видать, и исчез его ишак. Поймал на этом себя и сразу же увидел, что Латиф это заметил тоже. Глаза у него мигом стали живее.
— Ты тоже за травой? — спросил он неожиданно. И посмотрел не на Громилу, а прямо на меня.
Я не ответил сразу.
— А что? — спросил вместо этого.
— Да так… — Латиф пожал узкими плечами. — Вид у тебя не гуляльный. Идёшь тяжело. Лицо шитое. Значит, не за красотой в горы пришёл.
Громила рядом сразу напрягся. Я почувствовал это даже не глядя на него. Он не любил, когда местный начинал замечать лишнее.
— Ты больно глазастый, — сказал я.
— Жизнь учит, — тут же отозвался Латиф. — Если не смотреть, быстро дураком станешь. Или мёртвым.
И снова сказал это с улыбкой. Но теперь я уже видел — улыбка у него не дурашливая. Просто привычка такая. Прикрывать ей всё подряд. Особенно тяжесть жизни, с которой таким как он приходится справляться в этих местах.
— Может, я и могу помочь, — добавил он чуть тише. — Если скажешь, что ищешь.
Громила шумно выдохнул.
— Во-от, — протянул он. — Началось.
Я не сводил глаз с Латифа.
— Допустим, ищу один куст, — сказал я. — Жёсткий такой. Серый. На камнях растет.
Латиф кивнул так быстро, что стало понятно: он дока в травах.
— А-а-а… Оман? — Сказал он. — Есть тут. Выше. На южном склоне. Только не близко.
Громила покосился на меня.
— Ишь ты…
А я молчал. Потому что Латиф назвал именно то, что нужно, и сделал это слишком уверенно, для простака, которым хотел показаться. Он явно почувствовал мое подозрение и сразу же засуетился ещё сильнее.
— Я покажу! — сказал он. — Покажу. Без обмана. Только… — И тут же осёкся. Потёр шею. Отвёл взгляд. — Только помогите сначала ишака найти. А? Он тут недалеко должен быть. Он всегда недалеко. Глупый, но ленивый. Далеко не убежит.
Громила тихо, но вполне отчётливо сказал себе под нос:
— Ну конечно.
Латиф сделал вид, что не услышал его слов. Посмотрел только на меня. Но не с наглостью, которой можно было
