— взвыл Яська, пряча руку за спину. — Я здоловый! У меня само плошло! Чес-слово!
— А ну, цыц! — Я силой выдернул его руку и сунул под нос врачу.
Зембицкий бросил один взгляд и помрачнел.
— Ого. Да тут у нас полная картина. Панариций. Фаланга. Гангрена, — констатировал доктор. — Резать. Немедленно. — Он пошарил в саквояже. — Гм… Эфир кончился.
— На живую он не дастся. Нужен хлороформ.
Доктор быстро набросал латынью пару строк.
— Спица! — Я сунул ему записку и мелочь. — В аптеку, пулей!
Спица умчался. Яська сидел на табурете, трясся мелкой дрожью и скулил, глядя на блестящие скальпели.
— Дяденька доктол… — хныкал он, размазывая сопли. — А мозет, мазью? Ну позалуста!
— Мазью тут только покойника мазать, — отрезал Зембицкий, закатывая рукава. — Не бойся. Уснешь, проснешься — и все хорошо будет.
Вернулся запыхавшийся Спица с пузырьком. Зембицкий смочил марлевую маску.
— Держите его. Дыши, герой. Считай до десяти.
— Лаз… Два… — Голос Яськи дрожал и заплетался. — Тли… Ой, мамоцки, клузится все… Цетыле… Полетели…
Глаза его закатились, тело обмякло. Зембицкий взял скальпель и ловко полоснул по раздутому пальцу. И тут спящий Яська вдруг открыл глаза. Взгляд у него был совершенно безумный, устремленный в потолок.
— Эх, яблоцко! — вдруг отчетливо, с присвистом пропел он дурным голосом. — Куда з ты котисся!
Мы вздрогнули.
— Стадия возбуждения, — буркнул доктор не отрываясь. — Сейчас начнется концерт.
— К Козылю попадес — не волотисся! — орал Яська, дрыгая ногами. — А у Козыля зена — кливоногая князна! Зопа силе, цем у нас, не плолазит в талантас!
Спица прыснул в кулак, чуть не выронив таз. Даже Блюм крякнул.
— Однако, — пробормотал Зембицкий. — Какой богатый фольклор.
— Доктол лызый, хлен бесстызый! — продолжал вещать Яська. — Лезет, лезет, не потеет, только скальпель холодеет! У него в калмане вось, на кого з ты, вось, похоз!
— Это он про меня, что ли? — усмехнулся Зембицкий. — Ну, спасибо. Держите крепче, сейчас больно будет.
Едва сдерживая смех, я навалился на Яську, пытавшегося дирижировать здоровой рукой.
— Ой, гули-гули! — завыл он. — Бабы, девки, я гелой! У меня стуцок кливой! Кто погладит — тому лупь, кто укусит — тому в зуб!
— Ну и артист. Талант, — хохотнул доктор. — Его бы в консерваторию с такой дикцией.
Пока Зембицкий, орудуя скальпелем, ковырялся с пальцами Яськи, а сам пациент, пуская слюни под наркозом, продолжал выдавать перлы про попадью и семь чертей, я отошел к окну. Смотреть на то, как кромсают плоть, мне не хотелось — насмотрелся в свое время.
Я вытащил из-за пазухи свернутые в трубку газеты, решив ознакомиться и с другими виршами, а то вчера мало успел.
— Ну-ка, глянем…
«Его Высокопревосходительство посетил…», «Биржевые сводки…», «Торжественный молебен…».
Официоз. Сухая, как прошлогодний сухарь, жвачка для чиновников и скучающих помещиков. Если я приду к этим с историей про голодных сирот, они потребуют справку с гербовой печатью, а потом напишут заметку мелким шрифтом на последней полосе, между рекламой галош и средством от мозолей.
Я отложил солидное издание на подоконник, Блюм тут же удивленно покосился на меня. А я переключился на «Петербургскую газету». Вот это уже другое дело. Даже бумага на ощупь была другой — шершавой, дешевой, но живой. Заголовки кричали, лезли в глаза.
«Драка извозчиков на Сенной!», «Таинственное исчезновение бриллиантов артистки З.!».
Я пробежал глазами по колонкам. Взгляд зацепился за злую, ядовитую статью в разделе «Городские язвы».
Речь шла о каком-то подрядчике, который поставил гнилые дрова в городскую больницу. Автор не стеснялся в выражениях. Он хлестал словами, как кнутом.
«…Г-н Н., чья совесть, видимо, так же черна, как и тот уголь, что он сбывает казне…»
Стиль был узнаваемый. Дерзкий, ироничный, бьющий наотмашь. Никаких «позвольте усомниться», только прямые хуки в челюсть. Я глянул на подпись под статьей. Всего две буквы: «В. Д.».
— Зубастый, — пробормотал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Это было именно то, что нужно. Наши купцы люди, конечно, богатые. Но их главное богатство — репутация. Они могут отмахнуться от просителя, сославшись на занятость. Но, если про них напишут в газете, чего-нить нехорошее, и это будет правдой… они этого не переживут. В купеческой среде слово — купеческое честное слово — все еще чего-то стоило. А публичный позор бил по карману сильнее, чем штраф.
Надо взять на заметку В. Д., как и вчерашнего Осу. Узнать бы только, как найти журналистов, пишущих под этими псевдонимами…
Но тут меня окатило холодной водой реальности. Ну хорошо, нашел я автора. И что дальше? К нему очередь из просителей, и все с деньгами или связями. Станет он слушать оборванца с улицы? Вряд ли.
Вздохнув, я развернул последний лист — юмористический журнал «Осколки». Картинки, карикатуры, короткие рассказики. Я лениво скользил взглядом по строчкам. Сцена в суде. Дачные правила… И вдруг взгляд споткнулся о знакомую подпись под одним из рассказов.
«А. Чехонте».
Я замер. Чехонте! Антоша Чехонте! Антон Павлович Чехов. Великий драматург, автор «Чайки» и «Вишневого сада», портрет в школьном кабинете литературы. Серьезный дядя в пенсне. А здесь? Ему же всего двадцать восемь лет! Он еще молодой, энергичный. Еще не болен чахоткой, наверно. Он еще не написал свои главные пьесы. Он просто талантливый врач, который пишет смешные и грустные рассказы в журналы, чтобы заработать на жизнь.
Меня аж в жар бросило от этой мысли. Чехов! Он же врач! Коллега Зембицкого, считай. Он знает изнанку жизни, видит грязь, боль и несправедливость каждый день. Он ненавидит пошлость и равнодушие. И пока не забронзовел. Он доступен и наверняка ищет сюжеты. Идея закинуть тему для фельетона самому молодому Чехову показалась мне не просто забавной, а гениальной. Предложить ему интересный сюжет. Это же его тема! «Хамелеон», «Толстый и тонкий», это все про таких вот людей.
Я усмехнулся. Сама судьба подкидывает карты. Если я смогу добраться до Чехова, а он человек простой, без швейцаров в ливреях, наверняка принимает больных где-нибудь дома, то у меня будет не просто статья. У меня будет бомба. А то и театральная постановка…
Со стороны донеслось громкое, с присвистом:
— Ой, мамоцка, не нада! Я больсе не буду воловать… только огулчики! Соленые!
Яська отходил от наркоза, бредя про соленые огурцы.
Я свернул «Осколки» и бережно сунул
