чувствуя, как ядовитый огонь расползается по венам. Контракт был подписан. Не кровью. Спиртом и отчаянием. Бессмертный архитектор только что официально заказал собственный снос, а его личный палач молча принял все чертежи для создания эшафота. И впереди их ждала долгая, безумная работа на самом дне этой гниющей заводи.
Тишина, воцарившаяся в кабинете после выпитой водки, обладала колоссальным удельным весом. Она давила на барабанные перепонки, заполняя собой всё пространство от тяжелых дубовых панелей до бронированного стекла. Это было безмолвие не пустоты, а переполненности — словно воздух сгустился от невысказанных, отравленных тысячелетиями мыслей.
Виктор Крид медленно опустил пустой граненый стакан на столешницу. В выцветших, блекло-голубых глазах бессмертного куратора произошло неуловимое, но пугающее изменение. Ледяной цинизм, державший каркас его личности, дал трещину. Взгляд демиурга Двадцать восьмого отдела расфокусировался, пронзая бетонные перекрытия бункера, толщу земли и саму ткань времени, устремляясь в ту эпоху, где хирургия была лишь ремеслом костоправов, а смерть собирала свою жатву не в стерильных палатах, а на раскаленных камнях.
— Вы когда-нибудь задумывались, хирург, как работает человеческая память? — голос Виктора прозвучал глухо, надтреснуто, лишенный привычных повелительных обертонов. Он говорил не с подчиненным, он обращался к пустоте. — Нейробиология утверждает, что воспоминания со временем тускнеют. Синаптические связи ослабевают, мозг защищает психику, стирая острые углы травмы. Это величайшее милосердие энтропии. Но моя физиология… она лишена этого милосердия. Мои клетки не стареют, Ал. Мои нейроны не деградируют. И поэтому я ничего не забываю. Для меня история — это не страницы в пыльных фолиантах. Для меня падение империй произошло вчера вечером.
Куратор потянулся к бутылке «Посольской», но рука его замерла на полпути. Длинные, бледные пальцы, способные гнуть стальную арматуру, едва заметно дрогнули.
— Вы потеряли свою Софию сегодня утром, — произнес Крид. Имя девушки прозвучало из его уст без издевки, с тяжелым, пугающим сочувствием палача, который сам прошел через ту же пытку. — Вы чувствуете фантомные боли. Вы задыхаетесь в пустой квартире. Я знаю этот диагноз, доктор. Я живу с ним дольше, чем существует ваша письменная история.
Альфонсо сидел неподвижно. Алкоголь притупил физическую усталость, но обнажил нервы. Врач смотрел на это древнее существо и физически ощущал, как разверзается бездна чужого, хтонического отчаяния.
— Ее звали Елена, — имя сорвалось с губ Виктора вместе с судорожным, болезненным выдохом. Запах спирта в кабинете внезапно показался Змию смешанным с фантомным запахом жженой глины и раскаленного на солнце металла. — Святая Земля. Конец тринадцатого века. Безымянный теперь город, чьи белые стены плавились под безжалостным солнцем Леванта.
Крид откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.
— Это не было похоже на современные войны, Ал. Никакой дистанции. Никакой математики артиллерийских расчетов. Только первобытная, потная, задыхающаяся от зноя мясорубка. Атака мамелюков. Их вера была горячее раскаленного песка, а их кривые сабли были острее бритвы. Они ворвались в город, как поток лавы, сметая всё на своем пути.
Слушая этот глухой, вибрирующий монолог, Альфонсо, сам того не желая, начал визуализировать картину. Гениальный мозг врача дорисовывал физиологические детали: обезвоживание, тепловые удары, фонтаны артериальной крови из разрубленных сонных артерий, хрипы пробитых легких.
— Я не был генералом или святым воином, — продолжал Крид. — Я был просто человеком, который отчаянно пытался вытащить из этого ада женщину. Мою первую и единственную любовь. У нее не было титанового экзоскелета, хирург. У нее не было модифицированного ретровируса в крови. У нее была тонкая, бледная кожа, просвечивающая на запястьях синевой вен, и коньячные глаза, в которых отражался весь ужас этого рушащегося мира. Она была абсолютным воплощением той самой хрупкой, смертной красоты, о которой писал Ламартин.
Виктор сжал кулаки так, что костяшки побелели. Дерево столешницы под его пальцами тихо, жалобно хрустнуло.
— Мы оказались отрезаны в узком переулке между горящими домами. Воздух превратился в пепел. И тогда они ударили. Мамелюки. Десяток разъяренных, опьяненных кровью фанатиков. Я закрыл ее собой. Я бросился на их клинки голыми руками, пытаясь стать щитом. Но что такое щит из плоти против дамасской стали?
Куратор открыл глаза. В них больше не было бункера. В них стоял кровавый, слепящий полдень Ближнего Востока.
— Меня рубили на куски, Ал, — голос бессмертного стал клинически сухим, словно он зачитывал протокол вскрытия, и от этого контраста хирургу стало по-настоящему жутко. — Тяжелая сабля снесла мне ключицу, рассекая подключичную артерию. Копье пробило брюшную полость, разрывая кишечник. Другой удар разрубил мне лицо от виска до подбородка. Боль была запредельной, ослепляющей. Любой нормальный организм умер бы от болевого шока и массивной кровопотери за несколько секунд.
Крид наклонился вперед, вглядываясь в лицо Альфонсо.
— Но вы же знаете мою анатомию, доктор. Проклятие Одина включилось мгновенно. Мои клетки начали бешено, истерично делиться. Артерии спазмировались и срастались прямо под лезвиями врагов. Разрубленные мышцы связывались заново с тошнотворным, влажным чавканьем. Я был фонтаном крови, который отказывался иссякать. Мамелюки в ужасе отступали, думая, что перед ними ифрит, демон из преисподней. Но они отступили слишком поздно.
Грудь Виктора тяжело вздымалась. Ему не хватало воздуха в этой подземной камере с идеальной вентиляцией.
— Один из них, падая с разрубленным мной горлом, выпустил стрелу. Короткую, тяжелую стрелу из арбалета, — Крид медленно поднял руку и коснулся своей груди, чуть ниже ключицы. — Она прошла вскользь мимо моего плеча и ударила Елену.
Врач инстинктивно подался вперед. Как профессионал, он мгновенно просчитал траекторию.
— Третье межреберье. Пробита париетальная и висцеральная плевра. Повреждение верхней доли правого легкого, — хрипло, на автомате констатировал Алфонсо.
— Именно так, хирург, — горько усмехнулся Виктор. — Открытый пневмоторакс. Я подхватил ее на руки. Мое собственное лицо только что срослось, мои руки были покрыты дымящейся, регенерирующей биомассой, которая намертво затягивала глубокие раны. А она… она лежала на раскаленном камне мостовой, и с каждым вдохом в ее грудь со свистом всасывался воздух, смешанный с песком и пеплом.
В глазах бессмертного бога стояли слезы. Не метафорические слезы сожаления, а настоящая, жгучая влага существа, переживающего свою самую страшную потерю здесь и сейчас.
— Я пытался зажать рану руками. Я пытался заткнуть эту чертову дыру в ее груди, но мои собственные пальцы в этот момент сращивали сухожилия, кожа на моих ладонях обновлялась, не давая мне создать герметичность. Я был слишком занят собственным выживанием на клеточном уровне, чтобы спасти ее. Я смотрел в ее коньячные глаза. В них угасал свет. На ее губах пузырилась розовая
