Забравшись на последний прибрежный холм, значительно прибавивший в крутизне, и посмотрев в сторону моря, Метью сперва не поверил собственным глазам. Представший его взору пейзаж будто принадлежал другой планете: голое, совершенно дикое пространство, необъятные поля зеленых водорослей, обнажившиеся скалы, влажный песок… Там и сям поблескивали на солнце лужицы.
Где же голубизна моря, где вечные волны? Впереди, под лучами летнего солнца подсыхало оголившееся морское дно.
Метью спустился на скалы, которые еще вчера назывались прибрежными. Кое–где еще сохранились небольшие пространства воды (как их лучше назвать — озера или запруды?), однако дно морское, насколько хватало глаз, представлялось песчаной пустыней, раскинувшейся под голубым небом. На юго–востоке поднималась холмистая гряда — остров Джерси; вряд ли он пострадал меньше, чем Гернси. Метью вспомнил ужасный звук — тот самый небывалый вой, внезапно изменивший диапазон. Значит, это был шум отступающего моря, хлынувшего на запад! Еще вчера Гернси был островом — сегодня же дело обстоит иначе. Напрасно Метью напрягал зрение, стремясь разглядеть на севере спасительную кромку моря.
Наконец он отвернулся и побрел обратно. Ноги гудели, в голове стоял звон. Видимо, настала пора чем–нибудь подкрепиться — ведь был уже почти полдень, а рвота опорожнила его желудок, не дав переварить даже жалкие сардины. Однако голод, так терзавший его поутру, сейчас не чувствовался вовсе. Метью охватило чувство, смахивающее на опьянение; он был склонен сейчас рассматривать свое положение со смесью философской умудренности и жалости к себе. Последний оставшийся в живых человек? Робинзон Крузо на планете Земля? Возможно, так оно и есть. Вокруг царила абсолютная тишина, небо оставалось ослепительно голубым и совершенно пустым.
Метью пошел посреди поля, чтобы обогнуть руины, то и дело спотыкаясь, шагая по искореженной почве. Приходилось пользоваться ружьем как тростью, и стволы быстро забились землей. Впрочем, их можно прочистить веточкой… В голову опять полезли горестные мысли о Джейн. Если бы она осталась с ним на острове, то все равно погибла бы, но он по крайней мере сумел бы по–человечески придать ее земле.
Метью тупо уставился на двустволку. Один ствол был опорожнен: он выпустил из него заряд в голову охромевшему ослику, избавив того от дальнейших страданий. Другой был по–прежнему заряжен. Что может быть проще и разумнее? Разве есть хоть малейший смысл в жизни посреди кладбища? На дурацком холме, торчащем посреди пересохшего, безжизненного моря?.. «Хочу покоя», — подумал Метью, разворачивая ружье прикладом в другую сторону.
В это мгновение его слуха достиг слабый звук. Он долетел издалека — возможно, это развалился под собственной тяжестью один из подрубленных под корень домов. Впрочем, первая мысль была иной: снова кричит ослица. Метью вспомнил, что оставил ее привязанной. Освободившись от пут, она могла бы преспокойно пастись на острове все лето.
Зажав двустволку под мышкой, он зашагал в ту сторону, откуда донесся звук, опять пересек летное поле, только на этот раз забирая к западу от первоначального направления. Земля здесь была в таких рытвинах, словно ее месил, как податливую глину, праздный великан. В одном месте зиял огромный провал, в котором свободно мог бы поместиться целый самолет, даже не касаясь краев кончиками крыльев. Крутые склоны провала были усеяны валунами, на дне виднелась вода — наверное, вскрылся источник. Лет через сто, когда все вокруг зарастет травой, а на склонах пустят корни деревья, здесь получится премиленькое местечко.
Потом вдруг послышался плач. Звук был очень тихий, и Метью застыл на месте, прислушиваясь. Наконец плач повторился — слабый и трудноразличимый, зато на этот раз не было сомнений, что он доносится с западной стороны.
— Кто здесь? Крикните, если вам нужна помощь. Подайте голос!
Ответа не было. Метью уже готов был поверить, что стал жертвой галлюцинации. В полном одиночестве это немудрено. Подойдя к очередным руинам, он замедлил шаг. Здесь все было расколочено и переломано, как и повсюду. Неужели среди этой трухи еще может теплиться жизнь?
Однако плач раздался снова, на сей раз громче. Метью заторопился на звук: сначала дальше по дороге, потом за угол. Здесь прежде стояли стена к стене то ли три, то ли четыре дома; теперь от них осталась одна внушительная груда обломков.
Метью снова крикнул:
— Отзовитесь! Иначе я не пойму, где вы!
Голосок был приглушенный, как будто девичий, и доносился откуда–то с заднего двора. Метью двинулся на звук, но крайне осторожно, потому что боялся, что от малейшего его прикосновения все эти обломки рассыплются в прах.
— Мужайтесь! Скоро я вас вытащу!
Ответа не последовало. Уж не было ли это предсмертным криком, последним глотком воздуха перед гибелью? Поднатужившись, Метью отодвинул бревно — и увидел внизу человеческую фигуру. Молоденькая девушка в ночной рубашке в цветочек. Вот оно что, подумал он, — мертвая, как и следовало ожидать. Ночная рубашка была разорвана, в дыру высунулась грудь. Холодная, совершенно холодная плоть… Не может быть, чтобы он слышал только что голос вот этой несчастной. Метью снова принялся разгребать обломки руками, то и дело призывно крича.
Увидев маленькую ногу, он подумал, что снова откопал мертвеца. Однако, прикоснувшись к ноге, почувствовал, что она теплая. Ему даже показалось, что нога вздрогнула. Кусок крыши обрушился на кровать и послужил навесом. Ребенок попал в западню, зато остался жив. Метью принялся разбирать засыпавший его мусор.
— С тобой все в порядке, — бормотал он. — Беспокоиться больше не о чем. Сейчас мы тебя вызволим.
Перед ним был мальчик лет десяти, то и дело терявший сознание. Его волосы и лицо были покрыты густым слоем штукатурки; удивительно, как он умудрялся дышать, да еще звать на помощь. Метью ладонями и рукавом стер штукатурку и наклонился над ребенком. Надо приподнять… Но мальчик вскрикнул от боли:
— Рука…
Его левая рука безжизненно висела. Метью осторожно ощупал ее.
— Все в порядке, дружище, — приободрил он мальчишку.
Боль заставила мальчика полностью очнуться. Он захлопал ресницами и громко застонал.
— Рука немного повреждена, но с этим мы сладим.
Со времен армейской службы Метью не приходилось оказывать медицинскую помощь, и, прежде чем взяться за дело, он немного поразмыслил. Предплечье под прямым углом к плечу, большой палец кверху, ладонь в кулак… Он дернул мальчика за руку; тот поморщился, но не разревелся.
— Вот и отлично! Потерпишь, пока я найду досочки для лубка?
Вокруг валялось полным–полно всевозможных планок. Метью отломал несколько штук необходимой длины и поскреб их о камень, чтобы сделать более гладкой зазубренную сторону. Оторвав несколько полосок от пододеяльника, он привязал планки к сломанной руке. Простыня пошла на перевязку; теперь рука была надежно перебинтована от плеча до кисти. Мальчик терпеливо перенес все эти манипуляции.
— Теперь порядок. Подвесим твою руку — и дело с концом. Как тебя зовут?
— Билли. Билли Таллис. Что случилось? Взрыв?
— Хуже. Землетрясение.
— Неужели? — Глаза мальчика расширились.
Метью подвесил руку Билли у него на груди на тряпке, напоминавшей формой платок. Следовало бы заколоть платок еще в одном месте, но у него не оказалось булавки. Пока сойдет и так.
— Ну, как? — спросил он. — Удобно?
— Да. Где мама и папа? Где Сильвия?
Сильвия — это, наверное, его сестра, мертвая девушка в ночной рубашке.
— Подожди–ка минутку. Я сейчас.
Метью отошел к трупу и, как мог, прикрыл его. Возвратившись к мальчику, он сказал:
— Ты храбро перенес операцию. Но придется проявить храбрость еще раз…
— Они погибли?
— Да.
— Так я и думал. — У него была смуглая мордашка и чуть раскосые карие глазенки. — Я звал их, долго звал, но они все не приходили, и я понял, что их больше нет. Сильное было землетрясение?
Метью взял мальчика на руки и перенес через развалины на открытое место.
— Еще какое сильное! Сильнее, наверное, и не бывало. — Он поставил мальчика на землю. — Можешь стоять? А ходить?
Мальчик кивнул и повернулся к руинам своего дома. Потом снова поднял глаза на Метью:
— Куда мы пойдем?
— Пока не знаю. Не было времени об этом поразмыслить. Ты — единственное живое существо, которое мне пока что удалось разыскать. Так что нас всего двое. Вернее, трое; но третий — это всего лишь ослик.
— С фермы мисс Люси? Который?
— Светло–серый. Паутинка.
— А–а, знаю.
— Я перед уходом привязал ее. Надо, наверное, сходить и посмотреть, как она там. — Метью взглянул на мальчика: тонкая пижама, босые ноги. — Не знаю, сумеем ли мы найти что–нибудь из твоей одежки.
