— Император — фигура далекая, почти мифическая, а эти люди — реальная сила.
Она повернулась.
— Это Юсуповы, Григорий. Весь этот спектакль построен ими.
Бокал остановился на полпути к губам. Юсуповы? Они были отдельным институтом власти, государство в государстве, чьи доходы заставляли иных европейских монархов нервно кусать губы. Меценаты, владеющие половиной искусства Европы, столпы общества, чья репутация была монолитом, о который разбивались любые сплетни.
— Юсуповы? — Паркет под ногами будто слегка накренился. — Что-то не не сходится, Элен. В чем их выгода? Родство между вами — далекое. Верно? Спасать репутацию «родственницы», ставя на кон свою собственную безупречность? Влезать в скандал… Какая-то сложная многоходовка.
Я знал этот мир, этот век и этих людей. Здесь никто не шевельнет пальцем без векселя на ответную услугу. За каждым взмахом веера, за каждым поклоном кроется расчет. Юсуповы не походили на сентиментальных филантропов, раздающих милостыню у паперти.
— Николай Борисович? — я лихорадочно перебирал варианты. — Старый эстет, коллекционер редкостей? Зачем ты ему?
— Дело вовсе не во мне, Григорий, — она устало вздохнула, поправляя перчатку. — Я для них — повод. Инструмент, отмычка к нужной двери.
— Тогда объясни мне, — потребовал я. — Ты утверждаешь, что они прогнули твоего отца. Как? Шантаж? Долги?
— Все тоньше. Изящнее, — она пожала плечами, словно речь шла о погоде. — Княгиня нанесла ему визит. Лично. Представляешь картину? Сама Татьяна Васильевна Юсупова переступила порог нашего мрачного склепа. Пила чай из щербатых чашек, восхищалась коллекцией турецких ятаганов, а потом, между делом, заметила, как ей не хватает моей компании. Сообщила, что я — ее любимая племянница, и что она будет крайне, смертельно огорчена, если ее «дорогая Элен» не украсит собой сегодняшний бал. А напоследок, уже в дверях, добавила, что Николай Борисович очень дорожит дружбой с ним и надеется на его благоразумие в некоторых… спорных имущественных вопросах касательно архангельских имений.
Элен коротко, зло усмехнулась.
— Отец, при всей его солдафонской прямоте, намек понял. Ссориться с Юсуповыми — нет дураков. Стать изгоем, которому не подадут руки даже бывшие сослуживцы. И он капитулировал. Скрипел зубами и сам привез мне приглашение. Сам предложил руку, чтобы вывести к карете. Он выполнял приказ, Григорий. Приказ клана, который сильнее присяги.
Слушая ее, я не мог не восхититься красотой конструкции. Юсуповы разыграли блестящую партию, сломали об колено упрямого старика, заставили чопорный свет принять изгоя и сделали это с ленивой грацией хищников, будто покупали очередную картину Рембрандта.
— Но зачем столько телодвижений? Ради чего? — снова спросил я. — Я не верю в альтруизм таких людей. Где их прибыль? Что они хотят получить взамен? Твой салон? Сведения?
— Все гораздо проще, Григорий, — произнесла она тихо, почти одними губами. — И одновременно гораздо сложнее. Они вложились в эту затею не ради меня.
Она выдержала театральную паузу. В ее глазах промелькнул странный клубок эмоций — искренняя благодарность и вина, словно она украла что-то ценное и теперь возвращала долг.
— Они сделали это из-за тебя.
— Чего? Меня? — я поперхнулся воздухом, едва не расплескав вино на жилет. — При чем тут я? Я изготовил для князя печать. Качественную, сложную работу. Он заплатил. Щедро, золотом. Сделка закрыта. Я ремесленник, Элен. Юсуповы не стали бы ради меня переворачивать вверх дном весь петербургский свет. В масштабах их влияния я — пыль на сапогах.
— Ты ошибаешься, — мягко, но настойчиво возразила она. — Ты для них не пыль и не обслуга. Ты для них — надежда.
Я уставился на нее, как баран на новые ворота. Надежда? Я?
— О какой надежде речь? О чем ты?
— О чуде, Григорий. О том невозможном, пугающем чуде, которое ты сотворил с моим братом, сам того не ведая.
Она замолчала, глядя на кружащиеся пары, словно выискивая там подтверждение своим словам.
— Ты забываешь одну деталь, — прошептала она, и голос ее стал серьезным. — У богатых и сильных тоже есть страхи. У них есть дети, есть болезни и есть смерть, с которой они не умеют договариваться. Есть вещи, которые нельзя купить за золото, сколько бы сундуков у тебя ни стояло в подвалах. Но которые, как они теперь уверены, можешь дать им ты.
Я уставился на Элен, пытаясь сопоставить масштабы событий. Вокруг нас кружились пары, шелестел шелк, звенели шпоры, но этот блестящий мир вдруг показался мне декорацией к какой-то мрачной пьесе.
Я вглядывался в ее лицо, надеясь уловить улыбку, намек на розыгрыш. Тщетно. Элен оставалась пугающе серьезной. В ее глазах плескалась темная, бездонная глубина.
— Ты мыслишь категориями лавочника, Григорий, — тихо произнесла она. Ее пальцы на моем локте сжались чуть сильнее, словно она искала опору. — Твоя схема проста: товар — деньги. Но высшая аристократия живет не так. Здесь валюта не имеет чеканки. Услуги, связи, чужие тайны, кровные обязательства. И… чудеса.
— Чудеса? — я нахмурился, чувствуя, как внутри просыпается скептик-материалист. — Я не чудотворец, Элен. Я ювелир. Я работаю с металлом, камнем и механикой, а не с эфирными материями.
— Для них разницы нет. Ты забываешь о Николя. О моем брате.
Она назвала фактор, который дополнил мою догадку. И это меня совсем не радовало. Хотя бы потому, что я не знал решения этой проблемы. Его, решения, просто не существовало.
Николя. Я вспомнил бледное прозрачное лицо мальчика, угасавшего от банального отравления. Для меня, человека из века антибиотиков и спектрального анализа, это была простейшая задача на логику: найти источник токсина, устранить его, провести детоксикацию. Обычная химия, приправленная здравым смыслом. Никакой мистики. Я просто убрал источник и дал ребенку сорбенты.
— При чем здесь мальчишка? — я раздраженно дернул плечом, надеясь, что интуиция меня подводит. — Там была чисто медицинская, даже техническая проблема. Я всего лишь…
— Для света ты не «всего лишь», — перебила она, не давая мне обесценить собственный успех. — Ты вырвал его из лап того, что все считали «родовым проклятием». Ты сделал то, перед чем спасовали лейб-медики и французские доктора. Они разводили руками, бормоча о воле Божьей, а ты пришел — и мальчик воскрес.
Она подалась ко мне. Теплый аромат ее духов на мгновение перекрыл запах воска и пудры.
— Слухи в Петербурге распространяются быстрее чумы, Григорий. История о чудесном исцелении наследника рода Текели дошла до дворца Юсуповых. И она их не просто заинтересовала,
