— Как это ушел? Кто разрешил?.. — очень удивился Павлик.
— Не разрешил, Павел Павлович. — слабо усмехнулся академик. — По приказу архонта. Кирия Александра Грек приняла решение и отправила гипофета во Внешнюю Русь. Обязанности его пока что будет исполнять младший брат. Варфоломей Хладимирович уже неделю как свободный человек и вполне может работать гипофетом. Тесть его, Махнудов, первым на прорицание записался Сивилла покряхтела ему и вдруг говорит: «Все дороги ведут в Тверь». Варфоломей теперь над этим голову ломает. А Веденей Хладимирович пошел пешком, его Астерий Миноевич отвез вчера вечером вон туда, — академик указал в окно, — а рано утром нас с Федором Кузьмичом сюда привез. Федор Кузьмич… отдал графу приказ: осенью вы с мамой уезжаете в Москву.
Павлик мигом расстроился. Он знал, что рано или поздно ему такая дорога предстоит, но слишком сильно засело в нем киммерийское отсутствие охоты к перемене мест. Академик накрыл его руку своей. Вся кисть руки Павлика была короче одних только пальцев Гаспара. Лучшего напоминания о том, что он, Павлик, все-таки должен жить в Москве, придумать было нельзя и Павлик взял себя в руки.
Царевич отвернулся к окну. Воздух был на редкость прозрачным, в дымке вдали даже виднелись крыши Киммериона. А по Селезни, направляясь в Рифей, кто-то плыл. Павлик удивился.
— Это стеллеров бык, Астерий Миноевич его вперед нас в озеро пропустил, — Лаврентий, ты же знаешь. Вот, посмотри. — Гаспар протянул царевичу сильный бинокль графа, обычно стоявший у того в кабинете, но сегодня, видать, взятый взаймы.
— А на спине у него кто?
На спине у быка сидело что-то маленькое, вроде лягушки, поджавшее ноги, и держало перед собой красный телефон. Существо явно говорило, но другой телефон, засунутый за обшлаг Гаспарова сапога, молчал. Павлик удивился: телефоны эти наверняка больше ни с кем не соединялись. Свой академик обычно держал включенным и все глупости, которые набалтывала ему старуха Европа, заносил в записную книжку.
— Куда же ее теперь?
— Назад, на Кипр. Зря ее вообще сюда прихватили. А теперь ее хатка понадобилась. Призрак этот, что к Сувор Васильичу на преферанс приходил, теперь в ее хатке жить будет. Впрочем, какая теперь у него жизнь. Там, в хатке, вовсе умрет. Европе-то все равно. Хатка у нее под скалой была, а значит — в Азии. В Европе такого второго места нет, чтобы призрак этот больше по ней бродить не мог, но… твой папа приказал, чтобы он и Азию тоже не поганил. Пришлось выселять Европу… по прежнему месту прописки, на Кипр, а Лаврентий смирный — приказали, он и поплыл. Ничего, к середине лета вернется к своим коровам, они без него нам весь Рифей… обмычат.
— А кто ж с ним справился, дядя Гаспар? — Павлик временно забыл, что он уже взрослый, да и академик ничего не имел против такого обращения.
— Нина Зияевна подсказала. Помнишь, к вам другой призрак играть в вист приходил, Дикий Оскар? Вот он и управился, он этого призрака сперва раздел, — костлявое, я тебе скажу, зрелище, — потом в хатку сунул и дверь запечатал. Вечным проклятием. А потом еще дикий мужик приплыл, знаешь, Ильин, и свое добавил, ну, не проклятие, но то самое добавил, что дикие мужики обычно только и говорят. Вот и конец призраку.
— А не жалко его?
Лицо академика окаменело.
— Нет, Павел Павлович. Хватит этого призрака и с нас, и с вас, и вообще хватит. Лишний он. Пусть лежит под Рифейским хребтом, и никакие хозяйки медной горы к нему не ползают. Тарах праздник сегодня по этому случаю устраивает — говорит, от этого призрака у него даже посевы морской капусты с тоски кисли сколько лет. Надоел, словом.
Бык выруливал из Селезни в Рифей. Европу у него на спине уженельзя было разглядеть, да и сам он даже в бинокль виделся светлым пятнышком на темных водах реки. А что же Европа?
Академик вдруг засмеялся — наверное, от облегчения.
— Я вот тоже задумался — а что Европа? Я, Павел Павлович, так думаю: дура она старая, эта Европа — вот и весь сказ.
1994–1999.
Москва
