чистки оружия. — Ты гуманитарий и потому не знаешь про ступени, разгонные блоки и вот это вот все, да? Для разгона используется все та же пневматика — сжатый газ…
Патроны масляно блестели, когда наш великий стрелок заталкивал их в магазин. Я подумал, что боеприпасы к нашему оружию, да и само оно — от валов до скорострельных пушек «мастодонтов» — производится на Земле. Именно их перевозят на орбитальном лифте, а также — ботами, ракетами и черт знает, чем еще, загружают БДК и тащат к дредноутам… Не только их, еще — привычную пищу, предметы досуга и быта. Но оружие и боевую технику — в первую очередь. Да, многое ремонтируют, многое — модернизируют, как, например, медэваки. Однако, точно так, как и рефаим не собирались отдавать нам на откуп производство нанитов и секреты работы гиперсветовых двигателей — мы не отдавали им на откуп производство оружия из дерьма.
— Ой-вей, — проговорил великий стрелок, с сытым звуком присоединяя магазин к винтовке. — Сейчас мы используем сферический, нитроглицериновый, флегматизированный порох. В нем нет селитры, зато есть нитроцеллюлоза и нитроглицерин. Но если бы наши предки не догадались убивать друг друга при помощи дерьма — нам нечего было бы предложить рефаим, кроме самих себя! Энергетические поля — одна и любимых игрушек Системы для обороны крупных комплексов на планетах с разряженной атмосферой и в космосе — сыплются на ейнс-цвей-дрей, стоит только всыпать им длинную очередь из крупнокалиберного пулемета! Представь себе — концепция стрельбы очередями им тоже незнакома…
— Офигеть, — сказал я. — Нифига себе!
— О, да! Как там сказал Одиссей Хаджаратович? «Взаимоубийство?» Вот — во взаимоубийстве мы их далеко превзошли, — заверил Бляхер.
— И в сэксе, — вдруг сказал Багателия. — Ора, я вас уверяю — они понятия не имеют, насколько разнообразно и увлекательно можно заниматься сэксом!
Я хрюкнул от неожиданности.
— Сорока, мой золотой, ты чего?
А я уже ржал, как сумасшедший. Во-первых — это «сэксом» звучало само по себе очень смешно. Во-вторых, я представил себе каких-то инопланетных ученых-этнографов или там расологов, которые на официальном уровне, в научных работах закрепляют две ключевые черты ментальности рода человеческого — это умение потрясающе убивать друг друга и феерически трахаться. Мол, рефаим — они отличные архитекторы и экологи, Т-образные киты с Тау Кита — музыканты и философы, козероги из созвездия Козерога — прекрасно справляются с математикой и точными наукми, а высокоразвитые бараны с Альдебарана — полиглоты, каких Вселенная не видела. А вот люди — они лучше всех убивают и занимаются «сэксом!»
И мы, что характерно, и не подумаем обижаться. Мы ведь этим гордиться будем!
— У него истерика, — сказала Раиса. — Фляга свистнула от перенапряжения. Как его лечить теперь?
— Сэ-э-эксом! — подал голос в интеркоме Палыч.
Связь-то включили, и он через интерком слышал наш разговор, но помалкивал. А потом — выдал. И меня опять скрючило, я ржал уже беззвучно, задыхаясь и корчась. Они тоже не выдержали — и скоро ржал весь Восьмой экипаж.
* * *
На сутки Яма стала русской. Мы перегородили своей техникой все площади, кругом было полно легионеров в алых беретах, слышался русский мат и русские песни. Конечно — пахло шашлыками.
И да, для атлантиков, самураев, туранцев, латинов и всяких других наших соратников-конкурентов не имелось никакой разницы между мной — бульбашским ассирийцем Сорокой и волжанином Фроловым, хохлом Кочубеем, евреем Бляхером и кавказцем Багателией. Мы могли сколько угодно пыжиться и подчеркивать свою национальную, социальную или политическую идентичность, но оставались «руска легио».
И да, между «руска легио», «атланта легио» и «туран легио» для эльфов тоже не было особой разницы. Ну, Легиа Вахину! Иностранные Легионы…
Хотя мы и заметили, что нас и атлантиков местные выделяют и ведут дела с нами более охотно. На втором месте у них были латины, а потом уже — все остальные. Впервые я увидел представителей еще одного легиона — как я понял, индийского. Но назывался он почему-то Халистанским. Когда я увидел их офицеров — нескольких сикхов в тюрбанах — то кое-что в моей голове прояснилось. Сикхи — народ воинственный, они и в британской полиции массово служат, и в самой Индии войсками командуют… Вот и подмяли под себя руководство легионом.
— Хинди — руси бхай-бхай, — не удержался я и помахал бородачам рукой.
— Хаан, билкул бхай! — откликнулся какой-то смуглый декурион и белозубо улыбнулся.
Я поспрашивал у ребят — никаких терок с халистанцами у нас не было, наши зоны ответственности не пересекались, встречались мы редко — чаще всего как раз в таких вот нейтральных местах, как Убахобо.
У нас оставалось что-то около двадцати часов до отъезда к Полю Чудес, именно к этому сроку должен был вернуться «Чапай», а на орбите — зависнуть грузовики и начаться отправка войск к «Ломоносову». А пока мы были предоставлены сами себе. Тратили бонусы, общались, кто-то — пытался найти подружку на одну короткую убахобскую ночь, выпивку или приключения. А я пошел смотреть на гостиницу. На поясе у меня висела аптечка — потому, что парамедик; на груди расположилась экшн-камера — потому, что журналист. А на бедре, в кобуре — револьвер. Потому, что понторез!
Путь мой лежал через скверик, где устроили инсталляцию местные художники. Выставка голограмм — вот что тут предлагалось вниманию публики, и, надо сказать, кое-кто из наших тут бродил. Например — тот самый трибун Рудник, наш ненаглядный доктор Ливси — он разглядывал движущиеся изображения диковинных животных, танцы рефаимских девушек, величественный ажурный замок над утесом… Странно было видеть его серьезным, обычно он просто источал позитив!
С такой же новой стороны вдруг открылся и «элитный» Первый экипаж.
— Давно мы дома не были,
Цветет родная ель,
Как будто в сказке-небыли,
За тридевять земель… — пели эти парни и девчата, сидя на скамеечке под каким-то экзотическим деревцем.
Вокруг них я увидел целую группу рефаим — и взрослых, и детей. Они слушали, как завороженные! Еще бы — такое чистое многоголосье и в филармонии не всегда услышишь. А та самая Смолякова — легендарный уролог со всесоюзным именем — пела вместе со своим экипажем, сидя на лавочке и опершись подбородком о ладони.
Это было так странно и так классно — мое поколение уже так не умело и не собиралось учиться, оставив музыку и пение на откуп портативным колонкам или, в лучшем случае, уличным музыкантам. Да,
