перестал реагировать на подобные вещи радикально.
Трипольского и вовсе как будто подменили. Вместо тысячи тысяч предположений что бы это могло быть, он ограничился лаконичным ответом, точно по сути — ни словом больше, ни словом меньше. И тут же был таков.
Рената легла на кушетку напротив той, на которой умер Александр Александрович. Мысли её вертелись, наскакивая друг на друга, но взгляд оставался на одном месте. На пустующей кушетке.
Как доктор Кислых могла дотянуться до отчаявшегося Саныча? Разве она способна на такое? Страшно подумать, что подобное осуществимо…
Нет, это не Валентина Богдановна. Во-первых, способ, которым вносили Ординатора первым подопытным, был так сказать… грубым. Он не предполагал и половины тех способностей, которыми обладали нынешние психосерверы.
Во-вторых, жест, что часто изображала Милош — она ведь и тогда выстроила пальцами литеру «V»… или же, если участь большой палец, какой-то непонятный трезуб. Да, скорее второе… Судя по всему, в тот момент на неё влиял кто-то посторонний. Вихрь, например… Ведь Роман говорил, что умирающее существо внутри его экзотела сигнализировало ему кистью. И, судя по описанию — ретроспектива отчего-то не сохранилась! — жесты были схожи…
Рената поёжилась, глянула на повреждённую. Но ту интересовала лишь каша и пределы её размазывания по мягкому полу. Тогда она выдохнула и закрыла глаза. Погружение состоится так или иначе — Рената не особо верила во внезапный успех предприятия командира. Поэтому поспать было бы не лишним. Но, едва задремав, вдруг вскочила и опять уставилась на Милош. Повреждённая сидела там же и делала ровно то же — ничего не поменялось.
Монитор реаниматора показывал неутешительные цифры. С таким метаболизмом Ганич никогда бы не стал наркоманом. Наверное, поэтому он выбрал себе другой наркотик…
Мысли скакали вразброс, подстёгиваемые постоянной тревогой. Рената выдохнула, послала всё к чёрту и легла. Нужно отдохнуть.
Усталость обняла нежно, тёплой шалью по плечам. Она не заметила, как уснула. Зато спустя какое-то время вдруг чётко поняла, что больше не спит. Полежала чуть-чуть, воображая, что, открыв глаза, увидит белый потолок своей квартиры в Бердске. Вздохнула тяжко и поднялась.
Операционная. Белизна стен, стойкий запах кварца и хлорного раствора. Извечный строгий порядок инструментов на наспех прибранном столе, брошенный в ведро халат доктора, перепачканный во время ампутации гноем и кровью — ещё не убрали. И пустой операционный стол с любопытно нависающей многоглазой светодиодной лампой, у которой прямо во время напряжённой работы полчаса назад вдруг треснула одна секция.
Она помнила эту операцию, и всю жизнь она считала треснувший осветитель дурным знаком. Ведь после неё… После неё Рената проводила Кирилла обратно на фронт.
Она не проснулась!.. Но всё было настолько реально, что голова шла кругом. Рената чувствовала частое сердцебиение, сухость воздуха, ощущала кушетку под собой, на которой уснула тогда, после операции.
Ужас и сумасшедшая надежда оплели разум и разорвали его надвое. Качаясь, Рената встала и опёрлась на операционный стол. Не может быть… Это всё не реально… Это всё неправда!..
Но холод стола под пальцами говорил об обратном. Рената глянула на руки, судорожно сглотнула. Смуглая упругая кожа, ещё не претерпевшая ни одного изменения после «прыжка». Молодая кожа.
— Ренатушка, милая, к тебе тут кавалер… — высокий, с хрипотцой курильщика голос запомнился ей на всю оставшуюся жизнь, хоть его обладатель и умер вскоре от рака, тогда ещё не имевшего литерной приставки.
Рената обернулась к двойным пластиковым дверям с мутным витражом, пропускавшим лишь свет, и увидела широкий силуэт. И, не веря в происходящее, замерла. Она помнила всё, что Кирилл скажет ей сейчас о долге, о боевом братстве, о том, что не может остаться, но непременно вернётся. И переживать всё заново ей хотелось меньше всего на свете…
Ординатор… Выйти…
Но руки сами толкнули створчатые двери — увидеть, хотя бы просто увидеть его! Из высокого коридорного окна напротив в глаза ударил яркий свет — мартовский снег, ещё не почерневший, множил льющиеся на землю лучи.
Он стоял в центре коридора с букетиком хрупких подснежников. Дыхание прервалось. Когда-то она очень любила их, цветы обновлённой природы. Как раз до этого момента.
— Вообще, сюда нельзя, молодой человек!.. — хитро сощурился доктор, затянулся и выпустил дым в приоткрытое окно. — Как вы прошли?
— Там, где чёрт сломает ногу — ВДВ найдёт дорогу, отец!.. — залихватски ответил Кирилл и, улыбаясь одними губами, шагнул к Ренате.
Позабыв себя, женщина — девушка! — ткнулась в широкую грудь, схватила его за отвороты кителя, вжалась, замерла… Его запах ударил в нос, и ноги едва не подкосились. Утром. Ещё утром она чувствовала его. Вдыхала, жила им, строя в голове несбыточные планы на мирное, послевоенное счастье.
Утром прошлой жизни…
— Я решил, Решка… — могучий голос слышался ещё мощнее, увереннее; по смуглому лицу хлынули слёзы.
Рената вжалась в него сильней, вросла, ногти болезненно впились в грубую синтетическую ткань только накануне разглаженного ею кителя. Она помнила, что Кирилл скажет сейчас. Каждое слово помнила всю жизнь после — жизнь одинокую, серую, холодную. Она не переубеждала его тогда, а покорно приняла выбор.
— Я написал рапорт. Меня комиссуют.
Какая-то неестественная, пустая тишина повисла в коридоре госпиталя. Казалось, такого от Кирилла не ожидали даже птицы за окном, даже доктор, ими любующийся, вдруг замер в недоумении. И неудивительно. Ведь когда-то он сказал обратное…
— Ранение серьёзное, проблем не должно быть, — продолжал он, а Ренате становилось необъяснимо холодно. — Ты ведь этого хочешь, Реш?
Женщина потерянно отпрянула. Смятённая, она не могла вымолвить ни слова. Он оставался. С ней. Ради неё. Живой.
Но радости не было. Ни на секунду не потеплело, наоборот — из глубин женской души необратимо нарастал острыми глыбами лёд безразличия. Рената отшагнула ещё. Осмотрела Кирилла с ног до головы. И не поверила.
В образе её мужчины, единственного за всю жизнь, был совершенно незнакомый человек. Чужой. Неродной. Подснежники хрустнули в тонких, молодых пальцах, и невесомо упали на выщербленный плиточный пол.
— Ты бы так не поступил, — горько прошептала Рената и вздохнула, как бы признаваясь сама себе: — И я никогда не поступлю так — не оставлю друзей…
«Ординатор» — и бесполый голос рванул её прочь.
Глава 7. Клубок противоречий
Он был в замешательстве. Не сказать, что полном, но всё же. Вопрос Бурова не застал Трипольского врасплох, нет. Фарадей много над этим размышлял, попутно подвергая сомнению собственную теорию относительно Макленнора, а последние несколько часов — и того больше. Но всё же когда вопрос прозвучал, немного растерялся.
— Ну? Предположения будут?
Буров, казалось, нависал
