Их провели по баракам. Длинные кое-как сколоченные нары с каким-то тряпьем, вонь от стоящей тут же у двери параши, металлическая печка посреди барака, совершенно не дающая тепла. А младший лейтенант поясняла:
— Лагерь не концентрационный, а пересыльный, не рассчитанный на долгое пребывание. Сколько времени здесь провели дети на самом деле, предстоит выяснить следствию, — Симонов в это время щелкал фотоаппаратом, Верт пожалел, что не захватил свой, обычно он работал с фотографом, но тут было только одно место.
— Константин, поделишься снимками? — спросил Александр.
— Не вопрос, Алекс, — кивнул головой русский. Все-таки они другие, совершенно другие. Любой из британцев ни за что не отдал материал просто так, только за деньги. А тут, не вопрос, и все.
— Спасибо, — Александр записывал то, что видел. Пока ничего необычного, кроме того, что узниками являлись дети, не было. Из некоторых бараков узников еще не вывели, и ребятишки жались по нарам, сверкая глазенками при тусклом свете ламп. Бледные, худые, с черными кругами под глазами. А потом они пришли в лазарет. Так он здесь назывался. Отдельно стоящее помещение. Стены в нем оштукатурены и тщательно побелены. Чистенькая прихожая. Шаг в процедурную, и Верт чудом сдержал рвоту, едва не споткнувшись об таз, наполненный человеческими внутренностями, плавающими в крови[551]. Сквозь приоткрытую дверь в соседнюю комнату было видно, что на полу лежат обнаженные трупы. Еще одно помещение. Чистое. Стерильное. Яркий свет. На голой кушетке девочка. Бледная, почти белая. Рот страшно приоткрыт. Мертвые глаза. И вдруг она медленно-медленно моргает.
— Расступитесь, — раздалась команда и в комнату ворвалась женщина с медицинской сумкой, — Сейчас, сейчас деточка, потерпи миленькая, — запричитала она, ухватив тоненькое запястье. — Кровь, нужна. Выкачали всю, сволочи, — с ненавистью произнесла она.
— Так вон же, Анна Александровна, — кивнул на стеклянный холодильник боец прибежавший вместе с врачом.
— Я не знаю что там, и какая у нее группа, — покачала головой женщина.
— Так мы же этих, захватили тут. Давайте их притащим, пока не отправили.
Женщина задумалась и кивнула:
— Веди!
Боец моментально исчез.
— Тетенька, я умру да? — прошептала чуть слышным голосом девочка.
— Что ты, солнышко, — тепло улыбнулась женщина, погладив ее по голове и тут же отвернулась, смахнув слезу, — нет, конечно. Мы тебя обязательно спасем! Тебя как зовут, маленькая?
— Наина, — прошептала девочка.
— Потерпи, Наиночка, еще немножко. Потерпишь? — шушукалась с ней военврач сдерживая слезы.
— Я постараюсь, — девочка устало прикрыла глаза. Тут в помещение буквально влетел что-то верещащий по-немецки мужчина. Глаза девочки распахнулись, и она испуганно вздрогнула.
— Что он говорит? — властно спросила женщина, с отвращением глядя на испуганного немца, — Может кто-то перевести?
Верт, знавший немецкий ничуть не хуже английского и русского, шагнул вперед:
— Он говорит, что всего-навсего военный врач, выполнявший приказы начальства. Раненым офицерам была нужна кровь. Он требует обращения согласно конвенции, — Александр с удивлением и брезгливостью смотрел на пленного нациста. До какой степени цинизма надо дойти, чтобы что-то требовать у постели практически убитого тобой ребенка?
— Переведите ему, — сухо потребовала женщина, — что если девочка умрет, я лично, наплевав на все конвенции, выцежу с него всю кровь по капле, — к концу фразы она буквально шипела, испепеляя взглядом немецкого врача, — И плевать мне на конвенции и трибунал!
А Александру впервые в жизни стало стыдно, что в его жилах течет тевтонская кровь.
Они еще долго ходили по лагерю, снимали, записывали, расспрашивали подростков и служащих лагеря. Оказывается, охрану осуществляли не немцы, а коллаборанты из местных. Этих расстреливали тут же, после допроса сотрудниками НКВД, прибывшими вместе с десантниками. Они видели ямы полные детских трупов. Видели карцер, из которого красноармейцы вытащили два заледеневших трупа мальчишек. А перед глазами Александра все стояло бледное лицо этой девочки Наины. И когда он садился в вертолет, чтобы лететь обратно, вместе с освобожденными детьми и уже по прилету на партизанскую базу и утром в теплой землянке, когда он долго ворочался не в силах заснуть. И он знал, чувствовал, что напишет, расскажет своим читателям и слушателям. Потому что весь мир должен знать про Наину, про эти тонкие бледные ручки, мертвые глаза и тихий страшный шепот: «Я умру, да?». Знать, чтобы больше никогда не повторить такого. Чтоб раздавить и уничтожить идеологию, породившую таких чудовищ, как этот доктор и тех, кто отдавал ему приказы.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
А спустя трое суток, когда они прибыли на большую землю их встречали Стаин со своими командирами, медики, представители политуправления фронта и особого отдела. И когда начали выводить эвакуированных детей, вдруг от группы командиров со страшным, разрывающим сердце криком кинулась одна из женщин. Она буквально схватила маленького, щуплого мальчонку, задушив его в объятьях и сама задыхаясь от слез. Женщина что-то повторяла сдавленно и явно не по-русски, а плачущий малыш, обхватив ручонками ее шею, вторил ей на том же языке.
— Надо же. Бывают чудеса на войне, — раздался девичий голос рядом с Александром, он обернулся и увидел рядом с собой Свету Сталину.
— Не объясните мне, что случилось?
— А что тут, объяснять, — дернула щекой девушка, — наша товарищ капитан, сына нашла. С сорок первого не видела[552].
Светлана судорожно втянув воздух отвернулась и скрылась за вертолетом, а Александр долго стоял и смотрел то на плачущую женщину, обнимающую чудом найденного, и, наверное, в мыслях давно похороненного ребенка, то на столпившихся вокруг них людей, то на вертолет за которым скрылась дочь Сталина и думал, как же прав был советский лидер, сказав ему на прощание, что того, что он увидит и переживет в этой командировке, ему хватит на всю жизнь. Только тогда он был не прав, подумав, что Сталин имеет в виду репортаж всей его жизни. Нет, он подразумевал совсем другое, что еще предстоит понять и осмыслить и что изменило его, родившегося в России подданного британской короны урожденного прибалтийского немца с русской душой, навсегда.
III
Вот и подошли к концу два месяца относительно мирной жизни. Только что, из Генерального штаба сообщили, что их корпус на весеннюю кампанию входит в состав войск Западного фронта под командованием недавно получившего звание маршала Жукова. Ну что ж, с Георгием Константиновичем Стаину воевать приходилось. Несмотря на тяжелый и жесткий характер, к Александру он относился хорошо и лишнего себе не позволял, хотя порой и мог пройтись матом. Ну, так это вполне нормально. В армии по-другому бывает, но очень-очень редко.
Едва ознакомившись с приказом, Стаин убрал его сейф, раздался телефонный звонок:
— Жуков говорит, — раздался в трубке знакомый голос маршала, без приветствий и предисловий — Знаешь уже⁈
— Здравствуйте, товарищ маршал Советского Союза, поздравляю с новым званием, — если Жукову простительно не поздороваться, то простому полковнику, такое не позволительно, — Знаю.
— В какой готовности корпус?
— В боевой, — Стаин пожал плечами, будто комфронта мог его видеть, — Личным составом и техникой пополнились. Люди отдохнули. Готовы к выполнению любых задач.
На том конце провода возникла небольшая пауза, и послышался чей-то бубнеж, потом снова раздался голос Жукова:
— Хорошо. Тебе верю, — приятно, черт возьми, — Я сейчас выезжаю в войска, послезавтра буду в Москве. Будь готов. Или вызову, или заеду.
— Есть.
— Все, бывай, — и комфронта повесил трубку.
Ну что ж, пока не ясно, куда и когда их перебросят, двое суток относительно спокойных есть и раньше времени воздух сотрясать не стоит. Корпус действительно готов, насколько это вообще возможно. Тем более им не привыкать срываться с места в авральном порядке. И так, после февральской операции в Белоруссии их практически не трогали, дав возможность подтянуть боевую подготовку, привести в порядок материально-техническую часть, дать отпуска наиболее отличившимся красноармейцам и командирам.
