прощения, – проговорил он, и его голос прозвучал на удивление ровно. Напряженно, о да. Очень тихо и напряженно, но ровно. – Весьма неловкая ситуация для нас обоих. Я приношу свои извинения. Я был несправедлив. Прошу…
Тея смотрела на него в полном остолбенении, лишившись дара речи.
– Прошу меня простить, – повторил Кип.
Они были в его комнате, но ему было просто необходимо куда-нибудь убраться. Он не мог здесь дышать, не мог больше выносить ее присутствие, даже одну секунду!
Практически выбежав в коридор, он направился к лифтам, но на уровне не было ни одного. Тогда Кип нацепил зеленые очки – заодно они скрыли его глаза – и соорудил ручной тормоз. Ему никогда не доводилось этого делать, но он видел, как это делают другие. «И вообще, какая, к черту, разница!»
Он прикрепил тормоз напрямую к одному из тросов, ухватился обеими руками за поперечину и прыгнул в отверстие.
* * *
«Оказывается, внезапный ужас может быть очень бодрящим».
Впрочем, ужас продлился всего лишь какую-то секунду. Кип со свистом пронесся вдоль шахты мимо встревоженных дисципул и магистров. Уровень за уровнем мелькали мимо и тонули в слезах и сожалениях. Едва успев вовремя нажать на тормоз, он рывком остановился там, куда направлялся, – на подземном уровне, где проходило большинство его тренировок.
Тренировочный зал Призмы был пуст, хвала Орхоламу. Кип бросил очки обратно в набедренный чехол и по очереди шлепнул ладонью по каждой из цветовых панелей, затопив помещение потоком света всех семи диапазонов. Теперь, что бы он ни захотел извлечь, это будет легко. Он сбросил с себя тунику и подошел к тяжелому мешку.
Ему пришлось подключить всю свою дисциплину, чтобы заставить себя сперва разогреться: если бы он принялся молотить по мешку сразу же, то просто растянул бы себе запястья, черт бы их драл.
Расстояние, которое он смог набрать, убегая от своей слабости, быстро сомкнулось, как только он начал наносить первые удары. Кружение вокруг качающегося кожаного мешка с опилками недостаточно походило на побег, чтобы улизнуть от собственной глупости. Боль, простреливавшая от кулака в запястье, потом в локоть, а потом в плечо, была недостаточно сильной, чтобы преодолеть чувство стыда.
«Чего ты вообще от нее хотел? Как можно было не понять, что она совершенно сбита с толку? Ты же видел, какой у нее был остолбеневший вид – почему бы не воспользоваться возможностью уйти по-тихому? Но нет, тебе надо было переть вперед, словно тупое животное! Со всей грацией черепахи-медведя…»
Его кулаки молотили по мешку – бац! бац! бац! – запястья болели, сухожилия взвизгивали при каждом чересчур сильном ударе. Он еще недостаточно разогрелся, но ничего не мог с собой поделать – он продолжал молотить, пока не пересек порог боли. Как будто боль могла заслонить собой произошедшее!
«Зачем ты загнал ее в этот угол, где она ничего не могла тебе ответить? Ты сам хотел ее потерять. Это единственное объяснение».
Он попытался представить, какого ответа мог бы от нее ожидать, – и не смог.
«Ты сам во всем виноват. Ублюдок и отщепенец, раз за разом выбирающий быть ублюдком и отщепенцем».
Удар, удар, еще удар… Звук люксиновых перчаток, лупцующих кожаный мешок, стал его голосом. Ориентируясь на звук ударов, Кип через какое-то время начал вносить поправки: здесь нужно поджать живот, чтобы вложить в удар больше силы, здесь покрепче упереться ногой, чтобы получить надежную опору, сюда прицелиться, чтобы попасть в мешок на откате.
Тем не менее это не давало выхода. Он позволил себе думать, что у него могут быть друзья. Что здесь, в Хромерии, в самом центре всего, он больше не будет один. Однако Гэвин куда-то подевался, Каррис он умудрился разъярить, а Тея не желала его общества. Друзей у него отнимут, так что он никогда больше не сможет им доверять. Впереди вновь маячило одиночество, и на этот раз его было уже не избежать.
«И что ты собираешься с этим делать? Плакать? Жалеть себя? Бедняжка Кип из Ректона… Бедненький… несчастненький… толстячок!»
Он прикрыл глаза и попытался бить по мешку на ощупь. Это всегда было возможно скорее теоретически, нежели практически: ты знаешь форму мешка, знаешь, где он висит и как качается, знаешь, насколько сильно и куда именно ты бьешь, – следовательно, должен быть способен вычислить, куда он прилетит в следующий раз. И во второй раз, и в третий… Так ведь?
Вот только, разумеется, все было совсем не так просто. Каковы бы ни были его другие умения, до боя вслепую Кипу было еще далеко.
В конце концов сухожилия на его руках и вся поверхность кулаков стали просто горячими, но уже без боли, а мышцы разогрелись. Кип постепенно увеличивал скорость. Локти – колени – быстрые комбо – лицо… Он бил мешок ногами, наслаждаясь гулким, мясистым звуком идеально проведенного удара.
«Я женюсь на Тизис. Я в самом деле на ней женюсь!»
Произошло в точности то, о чем предупреждал его дед: она заманила его, заставив себе помогать, причем для этого ей даже не пришлось прибегать к физическому соблазнению.
«А вот и чертова прореха на боку мешка – ничуть не увеличилась за все эти месяцы. Проклятие! Как будто за это время я так ничего и не добился».
Он сосредоточился на этой стороне – переходил вслед за прорехой, когда мешок поворачивался, бил хуки левой, чтобы тот повернулся вправо, и потом изо всех сил лупил по нему ногой.
А потом он принялся струить. Так в их отряде называли придуманный Кипом прием, когда он, производя движение, одновременно выбрасывал из тела люксин, чтобы придать себе ускорение. Все были согласны в том, что этот прием невероятно опасен, – и каждый старался применять его как можно чаще. Например, если во время удара кулаком выбросить люксин из плеча, удар получался почти вдвое мощнее. Потрясающе! Правда, при таком сильном ударе можно раздробить себе кулак, сломать запястье, а то и руку. Струение не делало тебя сильнее, а всего лишь увеличивало скорость удара.
В их отряде уже набралось больше дурацких падений, столкновений и мелких травм, чем в любом другом отряде за всю историю Черной гвардии. Впрочем, это служило для них источником забавных происшествий, о которых можно было потом рассказывать. Например, когда Феркуди попытался струить во время бега, но выбросил люксин из плеч, так что несколько мгновений действительно бежал очень быстро, пока не кувыркнулся, проехавшись лицом по земле. Ссадины на его физиономии только сейчас наконец заросли. Или когда Перекрест учился высоко прыгать и приземлился
