взгляды чувствовались кожей, будто иголки в спину.
Он повернул голову, заметил, как молодой дружинник, едва заметно, украдкой косился в сторону Софийской стороны — туда, где поднимался тёмный силуэт терема. Глаза у парня были настороженные, словно он ждал, что за теми окнами что-то случится.
Губы Владимира дрогнули — не страх это был, а злость, быстрая, почти веселящая.
— Эй! — крикнул он, и голос ударил по площади. — Ты чего туда зенки таращишь? Там медовик, что ли, стоит? Или красавец какой затесался? Или ты считаешь, что мне там нечего делать?
— Нет, княже, я… я просто… — парень сбился, красные пятна разлились по щекам, он опустил глаза.
— Просто у тебя глаза косые, — отрезал Владимир, и в голосе прозвучала усмешка. — Повернись. На меня смотри.
Парень обернулся, застыл, покраснев до ушей.
— Вот. Так лучше. Теперь иди, — коротко бросил Владимир и махнул рукой. — Все. Свободны.
Бояре глянули друг на друга, кто-то вскинул бровь, кто-то мрачно усмехнулся: в этой кажущейся беспечности ощущалась острота, как будто под тонкой коркой льда скрывался настоящий, опасный смысл. Игру эту все чувствовали — кожей, спиной, нервами.
Но угадать, что происходит на самом деле, не мог ни один.
В это время в тереме Кира осторожно прикрывала тяжёлую, скрипучую створку в подклете. Под ногами на полу была разложена кучка собранных впопыхах вещей: чёрствый хлеб с тёмной коркой, куска три вяленой рыбы, детские тряпки, нож с простым деревянным череном, крошечная свечка из жёлтого воска, а поверх всего — мешочек, затянутый в змеевидный узел, туго набитый звонкими монетами. Всё лежало кучей, словно каждая вещь могла понадобиться в любой момент.
У двери, почти в тени, робко жалась молодая рабыня. Губы у неё дрожали, взгляд метался, словно искала, куда бы спрятаться. Она едва слышно зашептала:
— Княгиня… если кто увидит… если узнают… нас… нас всех…
Голос её бился, как птица в клетке, белое лицо стало ещё бледнее.
Кира обернулась, быстро приложила палец к губам, взглядом приказала молчать.
— Никто не узнает, — сказала она тихо, но твёрдо, каждое слово звучало, будто приказ. — Ты слышала: сегодня все на дворище. Там и князь, и вся челядь.
Петли дверцы проверила быстро — провела ладонью по железу, чтобы не скрипели.
— А ты — молчи. Даже если страх сожмёт горло. Слышишь меня?
— Да… да, княгиня… — пробормотала рабыня, глаза у неё забегали, как у мыши в ловушке.
С улицы донёсся долгий, протяжный крик петуха. Через толстые стены пробивался гул дворища — звуки, голоса, сдержанный смех, приглушённый, как шум далёкого моря: Ярославово дворище бурлило.
Кира аккуратно закрыла тайную дверцу, поправила на ней потрёпанный коврик, будто ничего не происходило, и выпрямилась, убирая прядь с лица.
«Они думают, что он играет, — мелькнуло в голове, — а он играет. Только для него всё это — партия на жизнь и смерть».
Она потянулась к корзине, взяла её за ручку, готовясь уйти, но вдруг замерла: в дверях стоял один из слуг, чёрная фигура, вытянувшаяся в проёме. Он был слишком тих, слишком неподвижен, будто стоял здесь давно и всё слышал, не двигаясь, не дыша.
— Ты чего здесь? — Кира спросила спокойно, не поворачивая головы. Голос её был ровным, без тени удивления. — Давно стоишь?
Слуга вздрогнул, плечи его дернулись, взгляд метнулся к полу.
— Н-нет… я… княгиня, я хотел спросить… может… нужно ли что тебе принести… — он говорил сбивчиво, голос дрожал, а глаза метались по углам, будто искал, за что зацепиться.
Кира чуть склонила голову на бок, долго смотрела на него пристально. Лицо её оставалось спокойным, но уголки губ дрогнули, словно в короткой, опасной улыбке.
— Нет, — произнесла она негромко, почти ласково, но мужчина невольно сделал шаг назад. — Иди. Передай остальным — я выйду позже.
Слуга кивнул и сразу исчез в коридоре, его шаги гулко застучали по половицам, слишком быстрые, словно он не шёл, а убегал.
Кира проводила его взглядом, в её лице появилась настороженность, затаённая тревога.
«Нас уже считают подозрительными»
Снаружи, через толстые брёвна, вновь прорвался смех Владимира — грохочущий, чуть хриплый, он кричал кому-то про жеребца: мол, тот кривоногий, как пьяный смерд. Толпа встретила эти слова новым взрывом хохота, шум стоял, будто ярмарка, катился по двору тяжёлой волной.
Но под этим весельем, как под снегом — ледяная трещина. Она ширилась, вытягивалась, невидимая, но остро ощутимая в каждом взгляде, каждом вздохе, каждом неосторожном слове.
Оба — и Кира, и Владимир — чувствовали её кожей: трещина скоро превратится в бездонный провал. Ночью.
Горница жила своей вязкой, удушливой жизнью — всё здесь казалось обложено звуками и запахами, словно кто-то невидимый держал пространство в руках и осторожно сжимал, чтобы ни одна деталь не ускользнула. Слуги скользили меж лавок, ступая почти бесшумно, но всё равно то и дело раздавались лёгкие звоны кубков, короткий, раздражающий скрип деревянных скамеек, шелест грубых полотенец по столешницам. В воздухе висела тяжесть: старый мёд, копоть, влажная овечья шерсть, от которых щекотало в горле. Окна были мутные, в их стекле — только отблески бледного света, будто метель, отступая, оставила после себя липкий холод, въевшийся в стыки бревенчатых стен.
Кира стояла у стола, где уже выстроили в ряд кубки. Одна рука её крепко сжимала край ткани — то ли для опоры, то ли чтобы не дрогнуть, вторая показывала слугам: движение было точное, нетерпеливое.
— Эти сюда поставь. Нет… ближе, ближе друг к другу, — сказала она, голос её был ровным, твёрдым, но в нём слышалась усталость, с которой не спорят.
Кира кивнула, не разжимая пальцев.
— И мед несите не сразу, когда скажу. Пусть постоит в подклети, — бросила она через плечо, не поднимая глаз.
Молодой слуга — почти мальчишка, тонкий, слишком высокий для своего возраста — стал переставлять кубки, дрожащими руками дотрагиваясь до каждого, и один чуть не упал, отозвался резким звоном.
— Извините… я не хотел… — выдохнул он, опуская голову, губы побелели, будто он и сам готов был рассыпаться, как стекло.
— Ничего, — Кира ответила быстро, жёстко, почти в полголоса, — только внимательней, ладно? Сегодня гостей будет много, если что-то уроните — все услышат. Лишний шум не нужен.
Мальчишка молча кивнул, вытер руку о рукав.
Слуги между собой перешёптывались, иногда бросая взгляды на Кирину спину. Один, рыжий, с тонкими,
