Танец теней - Гурав Моханти

Ему вдруг показалось, что он уловил где-то в глубине головы какую-то песню, и Дантавакра резко повернул голову вправо. Сперва в темном и тусклом небе ничего не было видно. Но затем напротив места, где опускалась луна, разлился подобно океанским волнам, разбивающимся о скалистый берег, зеленый свет. Больше всего это походило на нефритовый столб, возникший в небе. Мать Богов! А эти струи зеленого яда, растекающиеся по небу! Казалось, там кто-то случайно пролил краску из иных миров.

– Вахура, ты тоже видишь это?

– Господин, вы видите это впереди?

Встревоженный Дантавакра развернулся. Перед ним, прямо в небесах, вырисовывались врата… зависшие в воздухе врата… врата из струящейся зелени, вокруг которых извивались бесчисленные человекоподобные тени. Неужели он по ошибке и в самом деле призвал Яму? Неужто это врата в загробную жизнь? О Яма! Ох, нет, нет, надо призвать какого-нибудь другого Бога. О Семеро! Ксат! Бог Бури! Как же он не хотел умирать!

И я не умру.

Он снова посмотрел на штурвал. Он был героем. Его нельзя было сломить. Он уже шагнул на палубу, но у Ямы были другие планы.

Удовлетворенный, он вновь пролил спиртное на ее живот, проведя рукою из стороны в сторону, затем вонзил ногти в разрез и потянул, сначала медленно, чтобы проверить, проходит ли он в нужном месте. Там все еще оставалось немного соединительной ткани, так что ему пришлось засунуть пальцы поглубже и потянуть снизу. Кровь брызнула ему в лицо и потекла по подбородку.

– Если вам кажется, что вы не заслужили таких мук от меня, можете сказать себе, что это ответный подарок от Панчала.

Умри, Мати! Пожалуйста, умри! Просто умри, будь ты проклята!

Первая галера вздыбилась и рухнула вниз, будто само дерево, из которого оно было сделано, содрогнулось от ужаса. Мати услышала потрясенный вздох и лишь потом увидела, что Тапасу окутывает болезненный нефритовый блеск. А затем внезапно он будто бы расцвел зеленым, словно мир пробудился под чужим солнцем. Тапаса на мгновение замер, позволяя Мати сделать болезненный, обжигающий легкие вдох. Но облегчения это не дало. Мати вновь и вновь, каждую секунду сгорала заживо и воскресала, чтобы сгореть снова.

– Не могу поверить, что Паршураму не удалось победить Сына Тьмы! – пробормотал Тапаса, и улыбка впервые исчезла с его лица. Он прищурился, вглядываясь на запад. – По моим расчетам, этот нефритовый столб возвышается над Матхурой, не так ли? О, теперь все Двары по всему миру будут широко открыты. У меня будет столько работы, – простонал он. – Так много людей придется убить. Ты был прав, Тамаса. В этом мире доверие – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Приходится все делать самим.

Тапаса все так же рассеянно смотрел на нефритовую колонну, возвышающуюся на западе. Если бы он поднял глаза на мгновение раньше, то заметил бы, что в небе над ним широко распахнулись, медленно сгущаясь из воздуха, врата во тьму. Зависшие в невесомости врата недолго продержались в воздухе – ровно настолько, чтобы поглотить хранителя ветра, – и вместе с ним последнюю надежду Мати.

Когда нефритовый столб на западном горизонте наконец исчез, исчезли и врата – как будто их никогда и не было, оставив позади ночь, переливающуюся красками разбитых радуг всего мира. И лишь тогда Тапаса оглянулся по сторонам в поисках хранителя ветра и нахмурился, глядя на постепенно уменьшающуюся дыру в небе, в которой пропал хранитель ветра.

– Куда исчез хранитель ветра, царевна? – спросил Тапаса, а затем усмехнулся, все так же держа клинок внутри ее тела. – Они бросили вас? Ого. Этот рыцарь заслуживает большего уважения, чем я думал. Извините, я отвлекся. В Матхуре случилась какая-то мелкая неприятность. Но разве она стоит того, чтоб прерывать наше удовольствие? Ведь мы так близко.

К концу его речи руки его до запястий исчезли в зияющей ране в животе Мати. Тело Мати выгнулось дугой. Рука ачарьи погрузилась глубоко внутрь, разрывая, ища, вытаскивая комки плоти, – и наконец он нашел, что искал. Лицо его просияло, словно он только что поймал крупную рыбу. Он со свистом выдохнул сквозь зубы, сделав последний, жестокий рывок и извлек ее дитя из чрева матери, оставив ее обожженной и измученной.

Она услышала плач. Громкий, дикий и отчаянный. Это кошка плачет?! Но так громко! И откуда она здесь на палубе. Или это она кричит? Или здесь на земном корабле есть кто-то еще?

Она не знала, сколько времени прошло, но когда она открыла глаза и перевела затуманенный взгляд на Тапасу, она увидела, что тот держит красный сверток, из которого проглядывает крошечное сморщенное личико.

– Я мать, – сумела пробормотать Мати, дыхание со свистом вырывалось из ее груди. А жизнь ускользала, как отлив.

– А у вас разве был выбор? – улыбнулся Тапаса. – По крайней мере сейчас. Вы были правы. Это девочка.

Именно тогда Мати поняла, что все это время лгала себе. Лгала, что ей наплевать на ребенка. Лгала, когда ела все эти отвратительные блюда, лгала, когда во время боя поворачивалась так, чтобы не задело живот, – пусть даже это ставило ее в невыгодное положение, лгала, когда перебирала перед сном множество имен. Она никогда не хотела быть матерью. Но она долгие месяцы носила его во чреве и полюбила своего ребенка, как можно полюбить человека, с которым ты приговорен к пожизненному заключению.

– Пожалуйста, ачарья, позаботьтесь о ней, – судорожно выдохнула она, готовясь умереть.

Пролилось слишком много крови. И в этот миг она искренне верила, что сейчас она постигла всю боль, что может перенести человек.

Она ошиблась.

– Я позволил вашей дочери родиться, как и обещал, – сказал Тапаса, вновь зажимая точки чакры у нее на носу, чтобы привести ее в чувство. – Но я уверен, вы и сами знаете, что Элементаль Жизни сильнее всего проявляется в только что зародившейся жизни. Плоть богов, как это называли в преданиях. И, поглотив ее, ты благословлен на долгие, долгие годы. – И, произнеся эти слова, Тапаса пожрал ее дитя.