по молодости он обнаружил в Антарктиде водный источник гомункулов из Обители Мучений. Эти лысики живут веками, и наш морхал в своё время наплескался в живой воде вдоволь. Вот поэтому он до сих пор в строю и время над ним не властно.
Гришка заметно оживляется:
— А этот источник? Он еще цел? Функционирует?
— А тебе-то зачем? — подначиваю я батыра. С учетом тех секретных эликсиров, что варит Лакомка, все мои вассалы и так обречены на пугающее долголетие. Разумеется, и Гришку, и его жен я обделять не собираюсь — мы делимся всем необходимым.
— Да так, просто интересно. Лишним же не будет.
— Можешь не беспокоиться, — успокаиваю я его. — Теперь этот источник в моей полной собственности, вместе со всеми Обителями Мучений. Так что доступ у нас будет.
— Хах, клево! — батыр довольно щурится, и мы наконец выходим на финишную прямую к логову зверя.
Да только шум яростной схватки заставляет нас резко свернуть с тропы. Шакхары — народ гордый, но сейчас они практически мои подданные, ведь Айра, моя избранница, принадлежит к их числу. Бросать своих в беде я не привык.
Мы выходим к глубокой лощине и видим, как семеро охотников-шакхаров прижаты спинами к отвесному скальному выступу. Против них — свора огромных гризли-волков, истинных потомков моего Пса. Когда-то лохматый любимчик Насти был известен как Пёс Ликании; за долгие годы он умудрился заполнить весь материк своими зубастыми волчатами. Эти звери так просто свою добычу не отпускают.
— Смотрю, пару шакхарок мы всё же нашли, — негромко хмыкаю я, кивая Гришке. Среди прижатых к скале бойцов действительно мелькают две девушки в кожаных доспехах.
— Консул! — Эйрик уже на ходу окутывается плотным, вибрирующим пламенем, готовый обрушиться на зверей как метеорит. — Разнести этих шавок в пепел?
— Отставить, король, — осаживаю я его. — Для вас они на один удар, даже не вспотеете. Пускай молодежь потренируется.
Я отдаю короткую мысленную команду выводку горгонышей, которые до этого момента скользили в тенях деревьев. Змейка бросает на меня довольный и хищный взгляд, её глаза вспыхивают первобытным огнем. Она издает короткий, гортанный рык, и горгоныши слаженной волной налетают на врага.
Гризли-волки, привыкшие чувствовать себя хозяевами этих лесов, мгновенно теряют инициативу. Горгоныши вгрызаются в их загривки, рвут густую шкуру мощными когтями и буквально втаптывают в грязь. Не ожидавшие такого свирепого отпора, погрызенные «сынки Пса» с жалобным воем дают деру, скрываясь в чаще.
Выводок, разгоряченный кровью, уже порывается броситься в погоню, чтобы добить остатки стаи, но я гаркаю на весь лес:
— Место, стая!
Горгоныши мгновенно замирают. Порыкивая и недовольно перебирая лапами, они нехотя возвращаются к нам. Змейка довольно оборачивается, широко расставив ноги и напрягая выпуклые бедра:
— Мазака — вожак выводка, фака.
Что ж, еще один титул в мою копилку.
Спасенные шакхары, узнав во мне повелителя своей принцессы Айры, рассыпаются в благодарностях и приглашают разделить с ними привал. В лесу уже сгущаются сумерки, так что я принимаю приглашение — отложить на завтра охоту на рогоморда.
Шакхары тут же принимаются за дело: разводят высокие костры, достают походные припасы и лучшие куски вяленого мяса. У огня быстро становится тесно, шумно и по-особенному уютно — так всегда бывает, когда люди только что разминулись со смертью. Одна из шакхарок, высокая и гибкая девушка по имени Каррка, явно кладет глаз на Гришку. Она смотрит на него не просто как на спасителя, а как на вкусный трофей, который так и хочется утащить в свое логово. Каррка буквально липнет к батыру: то невзначай поправит ремень его экипировки, то улыбнется одними уголками губ, то прижмется грудью к плечу.
А мой боевой товарищ и однокашник вдруг сникает. Гришка, который обычно за словом в карман не лезет и в любой компании чувствует себя как рыба в воде, внезапно начинает стесняться. Казах мнется, отводит глаза и всеми силами изображает из себя гранитный памятник. Для лихого батыра это выглядит настолько неестественно, что я невольно проникаюсь интересом к его странному поведению. Ко мне, кстати, тоже пытается прильнуть другая шакхарка, плавно обходя костер и маняще улыбаясь, но я перенаправляю её внимание на Эйрика. Пусть наш король-завоеватель не слишком сильно тоскует по своей жене-майя. Я же пришел в эти леса в том числе и для того, чтобы отдохнуть от женщин на одну ночь.
Когда Каррка на мгновение отходит к общему котлу за питьем, Гришка тут же пользуется моментом и спешит драпануть подальше в тень. Я подхожу к нему и негромко спрашиваю:
— Ты чего это, батыр? На тебя совсем не похоже. Раньше ты бы ни за что не упустил случая ответить на такой явный интерес красивой девушки. К тому же, не ты ли сам полчаса назад предлагал поискать шакхарок в этих лесах?
Гришка морщится и ворчит себе под нос:
— Я надеялся, Даня, что в такой глуши мы никого не найдем. Языком-то чесать — это одно… Но видишь ли, после Насти и Адии я уже всё. В смысле, выжат до последней капли. Короче, мне моих жен хватает выше крыши, на подвиги на стороне сил просто не осталось.
— Хватает, говоришь? — я позволяю себе насмешливую ухмылку.
— Да ты сам всё понимаешь, — Гришка тяжело вздыхает и почти падает на поваленное бревно. — У Насти либидо такое, что моему ничуть не уступит. Она меня просто в покое не оставляет, берет измором. Какая уж тут Каррка… мне бы просто выспаться. Как ты своих выдерживаешь?
Я усмехаюсь, глядя на озадаченное лицо друга.
— Тут всё дело в рангах, Гриш. Я — Высший Грандмастер, и по уровню энергии, и по выносливости опережаю своих благоверных на сотню верт, так что мне в этом плане проще. А ты находишься примерно на одном энергетическом уровне с бывшей княжной Лопухиной. Вот вы друг друга и «покрываете» тютелька в тютельку, баланс у вас идеальный. Хорошо еще, что бедняжке Адии хоть что-то перепадает от вашего огня, но она девушка домашняя, ей много и не нужно.
— Вот оно как… — Гришка всерьез задумывается, вертя в руках пустую флягу. — Значит, надо расти в силе.
— Как минимум, нужно быть сильнее своих жен, — киваю я, подтверждая его догадку. — Сачковать нельзя, Настя — потомственная княжна как-никак, породистая барышня, кровь сильная.
Наш разговор обрывает оглушительный рёв, донесшийся прямо с кромки светового круга.
