И дед Никита умолк.
Обратно в Академию Серега шел в глубокой задумчивости. Своим рассказом – и особенно заключительной его частью – старик снова тронул в его душе те струнки, что отвечали за жажду познания. Смутные Времена казались ему сейчас гораздо интереснее, чем нынешнее время. Столько странностей… столько загадок… Но самое главное – пустая паутина! Нет контрóллеров! Иди куда хочешь! И как можно не воспользоваться этим? Как не подняться до сотого, пятидесятого, нулевого?.. Паутина казалась необъятной, и Сереге до жути хотелось узнать, есть ли ей конец. Что находится выше триста сорокового? А что – дальше сотого километра?.. Куда тянется и где оканчивается водоем на Плантациях? Что там, с другой его стороны? Что можно найти в глубине Штолен?.. И, пожалуй, самое загадочное: как глубоко уходит паутина, что же находится на нижних горизонтах?!.. И есть ли они вообще, нижние?.. Или там – бездна?.. Или – Сток?.. Но все эти вопросы не имели ответов. Они кружили голову, заставляя сердце обмирать в предчувствии тайн и загадок, которые, возможно, когда-то и будут разгаданы. И кто знает, может, и у него получится разгадать хотя бы одну, хотя бы самую малюсенькую загадочку?..
Именно этот совместный интерес и положил начало дружбе между Ильей и Сережкой – хотя, казалось бы, что может быть общего у таких разных пацанят, как подвижный активный Сергей и вдумчивый неспешный Илюшка. Это был некий стык – наука и путешествия, исследования неизвестного… Одного интересовало познание само в себе, другого – скорее не само познание, сколько преодоление трудностей на пути к нему. На этом стыке они и встретились.
Базы Библиотеки содержали достаточно художественной литературы, и в том числе – целый раздел о путешественниках и первопроходцах. Книги рассказывали об отважных людях, первооткрывателях новых земель, рек, гор и морей, Северного и Южного полюсов, джунглей Амазонии, Средней Азии и Сибири, Анд и Кордильер... Все эти названия ничего не значили теперь, остались лишь буквами на бумаге географических карт – но Серегу привлекало не это. Его поражало то стремление вперед, та настойчивость и отвага, которую демонстрировали герои этих книг. Люди шли в неизвестность в надежде узнать что-то новое, они не могли сидеть на месте, их толкало то, что делает человека разумным: жажда познания окружающего мира. И книги еще больше будоражили в нем эти струнки. Даже и Гришку увлекли, хотя читать он вообще не любил. Правда, для него это было лишь развлечением, а для Сергея с Ильей – гораздо большим.
История шла последним уроком сегодня. После него курсанты распускались на выходные по домам. Но у Сереги в расписании еще один предмет – психолог. Да и не он один, чуть ли не половина всех кадетов его посещает. Правда, в разные дни разнесено, потому как психологов мало, а детей – изрядное количество. Серегино занятие – сегодня, перед самой увольнительной. Досадно, хочется домой побыстрее – но и психолога пропускать никак нельзя. Хорошо хоть и занятие буквально на пятнадцать минут – интенсивный курс закончился, началась поддерживающие тренинги. Забежать на короткий разговор и только.
Аркадий Андреевич, руководитель научной группы, высокий, распространяющий вокруг себя спокойную уверенность и надежность, на самом первом занятии рассказал ему, что детские страхи – это обычное явление. Кто-то боится смерти – и таких немало; кто-то боится темноты; кто-то – что мама или отец умрет; а кто-то и контрóллеров. Вот и Серега… Паук, кентавр или, там, страус – это ладно. Боевые платформы его тоже как-то слабо волновали: машина она машина и есть. И даже кадавры так не пугали – все ж люди, хоть и переделанные для войны. Но четырехсотый-пятисотый… как взглянет – сразу жуть берет, руки дрожат, колени подламываются. Особенно КШР-400, которые с черепом. И многоопытный Аркадий Андреевич, пообщавшись с подопечным все первое занятие, сразу же выяснил природу страха. Страх – он ведь тоже разный бывает. Похвалил: оказалось, пацан боялся не столько смерти от лап машины – сколько самого механизма… А ведь это совсем другое дело!
Этот эффект был известен еще До, когда в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году ученый Масахиро Мори описал и обосновал эффект «зловещей долины» [65], отобразив зависимость человеческой реакции от степени человекоподобности робота в графике. Аркадий Андреевич нарисовал и сам график: Серега увидел плавно и поступательно восходящую вверх линию и затем вдруг резкий провал вниз, куда ниже пунктира, обозначавшего симпатию человека к машине. Человек положительно воспринимает человекоподобное создание, но лишь до определенного предела. Роботы, наиболее точно копирующие человека, неожиданно оказались неприятны людям из-за мелких несоответствий реальности, вызывающих чувство дискомфорта и страха. И вот этот провал на графике и назывался «зловещей долиной».
Мозг человека устроен так, что на бессознательном уровне анализирует малейшие отклонения от нормальности. На определенном уровне сходства робота с человеком машина перестает восприниматься как машина и начинает казаться ненормальным человеком, а может, даже и ожившим трупом, зомби. И мозг, не понимая, чем вызваны эти несоответствия и чего ждать от этого… монстра, начинает испытывать тревогу и даже панику. Эффект усиливает полная симметрия лица робота, которая практически невозможна для человека, отсутствие мимики, неестественная дерганность и ломаность движений… Все это в совокупности и дает эффект от неприязни до страха. А если прибавить то, что пережил мелкимпацаном Сергей… на всю жизнь их возненавидишь!
Однако психологи Академии не зря ели свой хлеб. Аркадий Андреевич, разложив все по полочкам, дал начальный толчок пониманию – ведь страх, если он становится понятен, перестает быть страхом.
Конечно, сразу, как по мановению волшебной палочки, страх не исчез. Аркадий Андреевич подолгу беседовал с воспитанником, водил на тренировки старших курсов, показывая, как курсанты лихо расправляются с тренировочными машинами, водил в Мастерские, где они наблюдали, как их разбирают по винтику, ставя на службу Дому, зачитывал Книгу Почета. И даже проводил сеансы гипноза. Он словно плавил страх внутри мальчика, превращая его в зачатки той боевой ярости, что понадобится спустя годы для работы в паутине. Но лишь через год еженедельных занятий Сергей почувствовал наконец, как страх начинает исчезать. Отступает, отпуская его. Словно уходил воздух из шарика, превращая его из красного, надутого ужасом пузыря в жалкую сморщенную тряпочку. К тому же поддерживали и батькины слова: не тот смел, кто ничего не боится, а тот смел, кто смог преодолеть свой страх… Да и не могло быть иначе. Когда тебя окружают воины и воспитывают воины, когда Зал Совета увешан трофеями, а на Мемориале высечены имена тех, кто погиб в бою за Дом, когда, изучая историю своей страны, ребенок видит всю ту длинную череду войн и набегов, через которую прошли русские люди, сохранив свое Отечество – у него просто не остается шанса вырасти трусом. Из поколения в поколение передаются славные дела и свершения – и ты тянешься за ними, оглядываешься, стараешься подражать, боишься подвести, не оправдать оказанного тебе доверия… Ты чувствуешь длинную череду предков, уходящую вглубь веков, которые молча стоят у тебя за спиной… и уже одно это не дает оступиться. Как в песне про Вечный огонь: «…И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть, ни с пути свернуть» [66].
Знайка ждал их в транспортной галерее за территорией – гражданских в Академию если и пускали, то за редким исключением. Сидел на полу, прислонившись к стене, читал что-то с экрана планшетника.
– Вы чё так долго?! – едва завидев друзей, принялся возмущаться он. – Я уж и на площадку сходил, и в Библиотеку!.. Сколько вас караулить?
