окрепнуть, а это, скажем, очутилось на самом краю склона, беззащитное перед сильным северным ветром... Каждый год его сгибало в одну и ту же сторону, но юное деревце ещё возвращало себе прямую осанку, а взрослея, становилось всё твёрже и неподатливее, и, с каждым новым разом принимая порыв ветра, уже не тратило лишних сил на выпрямление, разумно предпочитая остаться согнутым. Так оно совсем привыкло к атакам своего врага и росло, гордое тем, что защищает от ветра другие деревца. Но за любое дело приходится платить, и за злое, и за доброе. Дерево поплатилось тем, что часть его волокон, рождённых для борьбы, не годится к мирному существованию лавкой или столом... Вот так.
Малыш слушал, как заворожённый, а по окончании рассказа, спросил:
— Значит, это дерево-воин?
— Пожалуй.
— Ух ты...
Он провёл ладошкой по шершавой поверхности.
— Тогда его нужно похоронить, как воина!
— Непременно. Похоронишь и прочтёшь над ним молитву, но сначала позволь ему потрудиться. Напоследок.
— Но вы же сказали, оно не годится для...
— Для мира? Нет. Но я собираюсь предложить ему как раз сражение, а не покой. И думаю, оно не будет против.
Васильковые глаза моргнули:
— Правда?
— Правда. Твой папа выпилит нужную мне часть, а всё остальное пойдёт на погребальный костёр. Согласен?
Мальчуган с серьёзным видом обдумал моё предложение и торжественно кивнул, а я поднялся и подошёл к верстаку, только там обнаружив, что мастер тоже слушал мою сказку: в светло-синих, чуть тусклее, чем у Тамми, глазах, был заметён почти детский восторг.
И первый же вопрос касался услышанного:
— Вы плотничаете сами?
— О, нет. Разве что, иногда правлю расшатавшуюся мебель. У меня нет достаточного таланта. Просто мой отец любил повозиться с деревом, а я часто смотрел, как он работает... Вот и насмотрелся.
Мастер качнул головой:
— И про крень он вам рассказывал?
— Немного он, немного книги... Большую часть я всё равно придумал сам, чтобы развлечь вашего сына.
Светлые брови недоверчиво сдвинулись:
— Придумали ли? А мне так кажется, дерево вам само всё рассказало. И с превеликим удовольствием, потому что по вам сразу видно: человек хороший, с пониманием.
— Для дерева, может, и хороший... Ох, совсем вы меня с толку сбили! Сможете распилить?
Мастер повертел заготовку в руках.
— Смотря, как.
— Мне нужен брусок с сечением в ноготь большого пальца, не крупнее. Причём, ровнёхонько вот по этому годовому кольцу. Справитесь?
— Почему не справиться? Справлюсь. Только у пилы полотно придётся несколько раз поменять, да потом точить...
— Я оплачу все расходы.
— Ладно, что не спилим, то сострогаем, — решил мастер. — Шлифовать сильно?
— Не слишком. Потом его нужно будет распилить на кубики.
— Кубики?
— Да, по размеру игральных костей: хочу приятелю подарок сделать.
Он удивился:
— Так чего не выбрали дерево понаряднее да получше?
— Ничего, мой подарок всё равно запомнится. И ещё как!
***
На встречу парень опоздал. Не скажу, что и я пришёл вовремя: мне ведь нужно было ещё вырезать и раскрасить картинки на гранях кубиков, да самому познакомиться с характером новорождённых костей, но мой вчерашний противник и вовсе не торопился. Две тилы эля и миска тушёных овощей с колбасками благополучно закончили существование в моём желудке прежде, чем порог переступило бледное и хмурое утреннее видение. Наверное, не поверил мне, а зря: если предлагаю помощь, никогда от своих слов не отказываюсь. Даже если помощь не хотят принимать. Особенно, если не хотят: я ж старался, время тратил и силы, значит, надо всучить. Хоть по доброй воле, хоть против неё.
Моё присутствие в назначенном месте в назначенное время парня на подвиги не вдохновило: за стол он плюхнулся всё с тем же унынием на лице. Странно... Вроде бы, утром при расставании воодушевление начинало проклёвываться. А, ладно! Мне-то что?
Приветствую:
— Доброго дня!
— Уже пристойнее желать доброго вечера, — скривился он.
— Ну, добрый вечер будет или злой, нам неизвестно, да и не очень-то он нас будет слушать... А вот день выдался на славу.
Парень покосился на опустошённую мной кружку и сделал понятный для себя вывод:
— Напился, вот и день славным кажется.
— Положим, для того, чтобы напиться, этого сосуда будет недостаточно, — возразил я. — Но решение твоих проблем и моя трезвость не имеют друг с другом ничего общего. Вот, держи.
Он посмотрел на выстроившиеся по столу пять кубиков, потом перевёл взгляд на меня.
— Это и есть те самые кости, что...
— Помогут тебе выиграть. Да.
— Больно уж они неказистые.
— Тебе нужна красота или польза? По крайней мере, не кособокие.
— А руны? Их едва различить можно.
— Для того и существует цвет, чтобы различать. К тому же, хоть пером я пишу ровно, резчик по дереву из меня никакой.
Льдистые глаза потемнели:
— Ты сам их делал, что ли?
— Сам. И можешь мне поверить: в этом их несомненное достоинство!
Парень скорчил гримасу, более всего похожую на неудачно скрываемую брезгливость. Ну конечно, пропуск в игорный дом — вот, что волнует его в первую очередь, а не мои скромные поделки. Хотя, если судить строго, с такими костями и «Перевал» будет не нужен.
— Достоинство? Какое же?
Вместо ответа я бросил кости в кружку, тряхнул, заставив кубики сделать полный круг по деревянным стенкам, и опрокинул посудину на стол. Мой собеседник выжидательно приподнял брови.
— И?
— Сейчас под этой кружкой лежат пять костей, две из которых смотрят вверх красной гранью, одна — синей, и две — зелёной. При некотором усилии подобного результата можно добиваться очень и очень часто.
— «Фиалковый луг»[24]? Врёшь.
— Хочешь проверить?
Я поднял кружку. Глаза парня расширились.
— Как у тебя получилось?
— Что именно? Угадать или выбросить?
— И то, и другое!
— Видишь ли... — кладу кости в посудину и встряхиваю. — В некотором роде, это мошенничество.
— Ага! — Оживился мой собеседник. — Всё-таки признаешь!
— Но мошенничество, не поддающееся раскрытию, что, как ты понимаешь, немаловажно. Кроме того, даже будь оно выявлено (чем аглис не шутит?), служкам покойной управы вряд ли удастся доказать злой умысел. При изготовлении магию никто не применял, да и чудес в том, чтобы заставить кости упасть нужной стороной, тоже нет. Просто запомни: одна из них чаще всего будет выпадать вверх
