риски было так приятно, что я уходил все глубже и глубже в воспоминания, спрятанные в самой глубине души. Рассказал, как Райята дневала и ночевала возле моей кровати, когда меня подкосила снежница, а я не узнавал ее в бреду и называл мамой. Как мы с ней сбежали в лес, чтобы найти четырехлепестковый мармарис, положив под подушку который невинная девица непременно должна была увидеть во сне своего суженого, и потерялись. Как скитались по Морагской чаще, питаясь ягодами, орехами и грибами, и ночевали, как потом выяснилось, в медвежьей берлоге.
Приятные моменты вспоминались так легко, как будто мне ворожили боги. И я, наслаждаясь прошлым, в кои веки не рвущим сердце, очень не хотел ворошить то, что должно было вызвать боль. Но пришлось:
— Незадолго до того, как нам исполнилось по двенадцать весен, отец ушел в очередной набег. Правда, в разговорах со мной он называл их военными походами и расписывал такими красками, что я мечтал побыстрее вырасти, чтобы вместе с ним защищать сирых и убогих от несправедливости и зла. Увы, в этот раз воинское счастье оказалось на стороне противников отца, и его привезли домой в горячечном бреду. По большому счету, раны были пустяковыми — он потерял три пальца на правой руке и поймал бедром стрелу. Но их отрядный лекарь оказался недостаточно хорош, а обратиться к Амате за исцелением отец не мог, так как знал, что никогда его не получит…
Выздоравливал отец долго и мучительно, так как обе раны загноились. А когда все-таки встал на ноги, то почти сразу же начал пить. Еще бы, потеря большого пальца на правой руке превратила его из воина в никому не нужного калеку. А для него это было хуже смерти.
Пил он жутко, опустошая винные подвалы, заполнявшиеся и добрым десятком поколений наших предков, а потом и им самим. Когда они показали дно, начал скупать вино чуть ли не обозами. И ничего удивительного в этом не было, ведь он топил горе не один, а с многочисленными «друзьями» и «товарищами по оружию». А в один далеко не прекрасный день набрался так, что увидел женщину в Райяте. Я был с ней рядом, и пытался образумить и его, и его ублюдочных товарищей по оружию. Но куда там, мужчины, одурманенные многодневным пьянством, слышали только свою похоть…
— Я, двенадцатилетний мальчишка, убил четверых. Сначала тех двоих, которые прижимали Райяту к полу, затем того, кто вспорол ее одежду засапожником, и закончил тем, кто попытался зарубить меня… — рассказывал я, закрыв глаза и видя все то, о чем говорил. — Увы, их было слишком много. И не мальчишек, а опытных бойцов, прошедших не одну войну. Поэтому я нарвался на удар кулаком в лицо и потерял сознание. А она… Райята была не первой девушкой, которая попала в лапы этим ублюдкам, и опыта им было не занимать — они связали ее так, чтобы она не мешала им тешить похоть, и при этом не могла ни сопротивляться, ни развязаться, ни откусить себе язык. Потом дорвались до ее тела. И терзали его до тех пор, пока она умерла от потери крови…
Давно забытое лицо отца возникло перед внутренним взором так легко, как будто я видел его только накануне — сальные, давно не мытые и не чесанные волосы омерзительными лохмами падали на лицо. Воспаленные глаза, в которых не было ничего человеческого, запали и «украсились» глубокими черными мешками. Пересохшие губы потрескались. В основательно поредевшей и поседевшей бороде запутались крошки и мелкие обрезки мяса. А из одной ноздри свисала зеленая сопля:
— Лорри, а хде Райята? И для чего тебе этот нож?
— Я хотел забрать его жизнь, глядя ему в глаза… — не без труда вынырнув из омута «любимого» кошмара, горько усмехнулся я. — И опять переоценил свои силы — опухший от пьянства, с гудящей головой и трясущимися руками, он все равно оставался воином. Поэтому с легкостью отбил атаку и снова отправил меня в беспамятство. А пока я валялся без сознания, наткнулся на тело моей сестрички, понял, что натворил, и… продолжил пить. Сначала, вроде как, оплакивая ее, а потом просто потому, что не пить уже не мог.
— И ты ушел за справедливостью в ближайший храм Майлары? — срывающимся шепотом спросила Лауда.
Я коротко кивнул:
— Да. И она мне ее подарила: через полтора месяца после того, как я возложил руки на алтарь, жрец по имени Нерес занес мне в келью мешок с семью головами…
Глава 20
Глава 20. Наргиса Берген.
1 день месяца Высокого Неба.
Негромкий стук в дверь кабинета раздался очень вовремя — к этому времени Гисе до смерти надоело складывать цифры, проверяя отчеты за прошлый месяц, и она искала хоть какой-нибудь повод, чтобы хоть ненадолго отвлечься от работы.
Причина, сподобившая дежурного Защитника покинуть пост у ворот и подняться к ней в кабинет в середине рабочего дня, показалась ей достаточно серьезной для того, чтобы с чистой совестью отложить перо и отодвинуть в сторону ненавистные свитки пергамента — в монастырь прибыл Гийор Тамм! Тем не менее, спешить вниз не стала — подошла к зеркалу, убедилась, что темных кругов под глазами почти не видно, а лицо не такое уж и бледное, убрала пару непослушных прядей под простенький деревянный ободок и, одернув повседневный жреческий балахон, вышла в коридор.
Друг детства нашелся перед парадными дверями главного храма Аматы — стоял, запрокинув голову, и с интересом рассматривал фреску, изображающую лик богини Жизни. На появление Наргисы отреагировал ожидаемо-приятно — расплылся в искренней улыбке, раскинул руки в стороны так, как будто собирался ее обнять, потом сконфуженно вздохнул и поклонился:
— Гиса, если бы ты знала, как я рад тебя видеть!
Верховная улыбнулась в ответ:
— Догадываюсь! Сияешь, как Дайр в середине летнего дня.
— Кстати, о Дайре: сегодня — первый день месяца Высокого Неба! Небо, как видишь, выше не бывает, Дайр ласков, как ладони матери, а ветра нет и не предвидится.
— И?
— В мерном часе езды вверх по течению Сайяны есть совершенно восхитительное место. Только представь: уютная низина на берегу реки, покрытая ярко-зеленой травой, шумный водопад, низвергающийся с высоты в четыре моих роста, искрящаяся радуга в водяной взвеси, постоянно висящей над ним, и чистейший воздух, пьянящий не хуже крепкого вина… В общем, мой повар замариновал мясо, нарезал фруктов и овощей, подобрал
