сквозь броню отвратным сходством между ней и родившими ее людьми. Она ненавидит эти мысли, эти мерзкие чувства, этот безобразный образ легкомысленного и безответственного человека, неспособного найти время на своего ребенка. Всегда странным для нее было то, что детские воспоминания куда ярче и острее всех последующих, связанных напрямую с ее биологическими создателями, ненависть и презрение которых как раз и были основным в ее детстве. Тогда она впервые увидела смерть – прямо у себя дома. Как впоследствии стало ей известно, чрезмерное количество алкоголя, да еще и запрещенные вещества плохо влияют на организм, особенно когда используется один инструмент на двоих, к тому же содержащий яд. Их тела она помнит отлично – каждую деталь, каждую мелочь. Через два дня постучались соседи, желавшие узнать, когда же будет отдан денежный долг. Уже тогда ее удивила их реакция на мертвые тела: слезы, гнев, шок. Она внимательно смотрела на лица и пыталась понять, что же у них в головах, откуда подобное отношение к смерти. Но удобоваримых ответов она так и не смогла получить. Тела лежали на кровати, где обычно они предавались погружению в удовольствие, понять которое Октавии также до сих пор не удалось. Не было слез, скорби или страха – Октавия просто продолжила свою скудную на тот момент жизнь: рисовала картинки, смотрела телевизор, ела холодную и невкусную пищу. Она даже не вышла из старой и отвратной квартиры, входная дверь которой всегда была открыта, – такой уж был дом, а впоследствии ей стало известно: такие места называют притонами. Она не видела других детей до момента, как попала в приют. Там же она столкнулась с первым непонятным ей явлением – заботой со стороны взрослых: пусть и редко, но были некоторые нянечки, желавшие дать чуть больше, чем тарелка еды и хороший пинок.
Вдруг на фотографию упала капля. Октавия удивилась: сначала посмотрела наверх – но никакой протечки не было заметно. После она тщательно вытерла фото, убедившись в его целостности, хотя это была всего лишь вода на ламинированном материале. Она медленно коснулась пальцами правой щеки – все стало ясно. Сразу растерла щеку с особым трудно сдерживаемым усилием, оглядевшись вокруг в легкой панике. Эти фотографии служили важным напоминанием, что она – не они. Убрав их обратно, Октавия тяжело выдохнула и решительно продолжила путь по центральному коридору. Еще предстояло много работы, прежде чем она сможет увидеть и услышать свою семью, ожидать и впредь так долго она не желает.
По коммуникатору Первый сообщил ей, где находится сейчас Света, с которой Октавия решительно желала поговорить. Придя к рубке связи, она ожидала, что Света будет пытаться связаться с внешним миром, чего не могло произойти: Октавия на всякий случай заблокировала всю систему еще с момента взрыва на Векторе.
Света сидела на том же месте, где и в прошлый раз, когда позвонила бывшему мужу. Откинувшись в кресле, она смотрела в пустоту перед собой, глубоко закопавшись в собственных чувствах и мыслях, определить принадлежность коих к случаю с Наваро или же чему-то личному не казалось для Октавии возможным. Весь вид Светы кричал о ее усталости и тяжести на плечах, казалось, она уже срослась со скафандром, ставшим для нее неким бременем. Она даже предполагает, что сама Света сейчас в неизвестном для себя состоянии, вырваться из которого дается людям крайне трудно, но одно точно: такой она ее еще не видела.
– Ты пытаешься саботировать мою работу?
Октавия стояла в двух метрах от нее, держа руки вдоль тела, так же выглядя со стороны бездушным существом, хотя старалась быть чуть-чуть лояльнее, прекрасно зная, что лучше зайти с иной стороны. Ну а Света словно и не услышала ее вовсе.
– Почему ты не остановила его?
Света подняла глаза и встала, тяжело разминаясь.
– Не все ли уже равно…
– Если для тебя все кончено, то я договорюсь о том, чтобы тебя забрали. Но если нет, то я должна знать, что могу доверять тебе.
– Тебе легко говорить. Ты всегда тут, смотришь на нас сверху, пока мы там, внизу, сталкиваемся еще с тем дерьмом. – Света чуть развернулась к Октавии. – И, знаешь, меня это устраивает. Всегда устраивало.
Света замолчала, глядя на ожидающую Октавию, ища максимально близкие к истине слова.
– Будь я на месте Наваро, поступила бы так же. Может быть, поэтому я не вмешалась. А может быть, потому, что хочется наконец-то поставить точку.
– Сейчас тобой движет личное. В этом ключевая разница между нами. Для меня мало что изменилось, адаптация ко всем трудностям – важнейший навык. Ты его утратила?
Света молчала.
– Хорошо. Займись работой. Лабораторный блок до сих пор в изоляции. Его надо отсоединить, переправить внутрь Сферы и начать вскрытие.
Только Октавия собралась уходить, как Света задала вопрос, вынудив ту остановиться в пол-оборота:
– Почему я? – Октавия не ответила. – Ты можешь вызвать сюда любых профессионалов, целую, мать его, бригаду спецов всех мастей. У нас было много конфликтов, да я бы так и осталась в камере, если бы не Наваро, не говоря уже о том, что я позволила убить Курта, нарушив твой приказ. И ты даешь мне…
– Ты лучше всех знаешь, с чем придется столкнуться людям, если Вектор повторится где-то еще, а мы здесь, на передовой. Ты не просто так не смогла дозвониться: я отключила связь на всякий случай после взрыва на Векторе. Что-то здесь происходит, и я узнаю, кто виноват в сбоях связи и череде неудач. Курт лгал нам с самого начала, но он не мог ничего предпринять в адрес Улья. – Октавия задумалась и особым личным тоном произнесла: – Ты сама сказала, что на месте Наваро сделала бы то же самое. Ты боишься этого.
Октавия развернулась и ушла, оставив Свету одну. Та не понимала, злится она на нее или нет. Может быть, злится на себя, потому что Октавия хоть и права, но не знает главного: Света не связалась с мужем, потому что не захотела. Неожиданно ей стало страшно. Она вновь села тяжело в кресло, спрятав лицо в ладошках, все думая о том, что она пережила в момент почти случившейся смерти. Немыслимо, но почему-то то состояние, как и тот образ со всеми вытекающими чувствами, стали для нее ближе, чем реальность. Такого никогда не было – это пугает и злит, раздражает и заставляет поддаться слабости. Она боится, что если услышит голос мужа, то либо разочаруется, либо тот остаточный эффект пропадет навсегда, а реальность не сможет дотянуться до того состояния покоя и гармонии, испытываемого ею на пороге смерти. Она сама себя ненавидит за это, прекрасно осознавая, как легко может случиться так,
