Лев Гурский - Есть, господин президент!

Поклонники писателя имеют все основания говорить о том, что запоминающиеся герои, живые и неповторимые, — несомненное достоинство его прозы. Не запомнить и не полюбить, например, Фердинанда Изюмова, мельком упомянутого и в последнем романе под именем Нектария Светоносного, просто невозможно. А чего стоит хотя бы колоритнейшая и безапелляционнейшая «бабушка русской демократии» Лера Старосельская с микрофоном в одной руке и с волшебным (или пусть даже самым обычным) пирожным в другой!.. Противники Гурского, напротив, говорят о том, что психологическое мастерство не относится к числу достоинств автора. Что все его герои говорят одним и тем же языком, а именно языком самого автора. Оставим оба суждения без пространных комментариев. Вспомнив одно из любимых выражений Гурского, скажем лишь, что, как ни парадоксально, позиция каждой из сторон отмечена своей правотой.

По-разному можно относиться и к смешному в «гурской» прозе. Бесспорно, столь ценимый Гурским дар писать весело свойствен, в первую очередь, и ему самому. Лучшие находки автора в этой сфере вызывают желание поспорить с мнением Юрия Карабчиевского о каламбуре как о низшем сорте смешного. Навскидку приведем примеры из последнего романа (будь то многозначное название одной из глав — «Летальный исход» или какой-нибудь «факультет ненужных овощей», между делом обретающийся в тексте) и заметим: остроты, построенные по каламбурному принципу, рождают бесконечное множество ассоциаций, создают вокруг себя то особое смысловое поле, в котором по-особому звучат обычные слова. И все же иногда кажется, будто автор «ехидных детективов» ставит перед собой задачу заставить читателей смеяться буквально не закрывая рта. На деле это оборачивается некоторой напряженностью стиля. Если вернуться к кулинарным образам, то Гурский подчас напоминает повара, злоупотребляющего пряностями, — его блюда порой страдают избытком тех самых корицы и кориандра.

Однако не смехом единым живы романы Гурского; не только смешными, но и иными, самыми разными по смыслу гранями сверкает и переливается удивительная игра, затеянная автором. Та игра, примером которой служит прочитанный роман. Конечно, можно назвать ее постмодернизмом. Но это будет слишком общее и не очень точное определение. Превращение реального, узнаваемого, даже будничного в необычное-небывалое-абсурдное и обратная метаморфоза, тоже совершающаяся на наших глазах, поражают. Эта проза могла бы носить название парадоксального реализма. Поиски старинной кулинарной книги здесь оборачиваются борьбой за сверхсекретное средство для покорения мира, вареная луковица становится грозным оружием в руках героини-мстительницы, тайные политические переговоры высокопоставленных персон ведутся на детской карусели…

Переиначивая известную шутку, автор замечает: «Кафка ложь, да в ней намек». И мы уже который раз убеждаемся в том, что Кафка — не ложь. Чем фантастичнее, чем абсурднее возникающие в романе ситуации, тем более узнаваемо проступают в них приметы нашей жизни на самых разных ее уровнях — от домашних коллизий до кремлевских катаклизмов, от бытового до бытийного.

Рецепты парадоксов Гурского не прочтешь в кулинарной книге. Авторская игра безусловно стоит свеч. Закрыв последнюю страницу романа «Есть, господин президент!», уже с нетерпением ждешь продолжения, следующего блюда, вкус которого непременно будет и неповторимо новым, и все-таки позволит сразу угадать автора.

Светлана Смолякова