К вечеру Стефана и Зенона снесут в домовой иглеций, где и оставят до дня зимнего солнцеворота, ибо лишь в этот день земные оболочки Волингов предают сначала огню, а затем земле. Почти полгода Стефко будет совсем рядом, а затем… Затем Истинные похороны и высокий курган на берегу Рысьвы, который потом увенчает иглеций. Так надо. Хотя кому? Стефану? Творцу, позволившему его убить? Или же тем, кто остался?
Шандер с трудом заставлял себя смотреть на истаявшее лицо короля, притихшую Илану, задумавшегося о чем-то Арроя… Он должен сохранить их, пусть даже ценой собственной жизни. Если король будет упорствовать, то завтра Шандер Гардани убьет Годоя. Своими руками. И будь что будет! Даже если его казнят, он умрет с уверенностью, что его смерть стала последней.
2228 год от В. И. Вечер 21-го дня месяца Лебедя. Кантиска, резиденция Архипастыря.
Радостный звон колоколов возвещал — наступил вечер Праздника. В этот день 1110 лет назад Святая Равноапостольная Циала приняла посох Архипастыря. Долгое время событие сие ничем не выделялось на фоне других, так или иначе чтимых Церковью. Но четыре сотни лет назад был учрежден орден циалианцев, и вечер 21-го дня месяца Лебедя постепенно превратился в один из самых богатых и пышных празднеств.
Архипастырь Феликс вздохнул и позволил себя облачить в зеленое, расшитое серебром и отборным морским жемчугом парадное одеяние. Он и раньше-то, когда у него была всего одна рука, терпеть не мог, чтобы ему помогали. После исцеления выносить хлопоты неискренних, суетливых поислужников стало вовсе тошно, но еще больше претило Архипастырю неизбежное личное участие в торжествах. Он знал, кем на самом деле была Святая, но был вынужден петь хвалу этой лживой, властолюбивой предательнице. Иначе его бы не поняли — вставший во главе Церкви должен жить по ее канонам, если хочет выжить и помочь эландцу Аррою и эльфу Рамиэрлю в их борьбе.
…Оставалось водрузить себе на голову тяжелый ритуальный убор. Золото, бесценная белая эмаль, алмазы, изумруды и странные камни, именуемые звездчатыми богомольниками, — неведомый мастер пустил в ход лучшее из драгоценного, и ему удалось создать вещь, достойную венчать чело главы Церкви. Беда заключалась в том, что Феликса, выросшего в суровом баронском замке на границе с Дикой Грядой, кричащая роскошь раздражала. Он, разумеется, наденет все, что полагается, но не сейчас. Архипастырь велел мальчику-служке подержать убор и посох и приказал позвать Гашпара Добори.
Новоиспеченный командор Церковного Воинства появился тотчас же — ждал за дверью. Архипастырь небрежным жестом отпустил всех. Разумеется, у стен имелись и уши и глаза, о чем бывший секретарь Филиппа был прекрасно осведомлен, но по его поведению подглядчики ничего не заподозрили бы. «Тайный» разговор между Феликсом и его доверенным лицом неминуемо посеет смуту в рядах сторонников казненного Амброзия, каковых, как предполагали Феликс и Добори, в Кантиске оставалось предостаточно. Однако до мелочей обдуманный замысел сорвался — истошный, захлебывающийся крик заставил Архипастыря и командора выскочить в приемную.
Там, на мозаичном полу, в конвульсиях бился тот самый светловолосый служка, которому Архипастырь поручил символы своей власти. Вокруг застыло несколько клириков с бледными, перекошенными от ужаса и отвращения лицами. Мальчик еще раз закричал и затих. Стало видно, что вокруг его шеи обвилась, сверкая сизой чешуей, гранитная тара — самая смертоносная змея Арции. Никто не успел ничего понять, когда Феликс, подхватив отлетевший в сторону Посох, сдернул с его помощью смертоносную тварь с жуткого пьедестала и размозжил ей голову.
— Откуда она взялась? — Он задал вопрос, уже зная ответ. Змея была в архипастырском венце, и сама она туда заползти ну никак не могла…
2228 год от В. И. Вечер 21-го дня месяца Лебедя. Таяна. Высокий Замок.
— Прости, я вошел без стука, — Рене Аррой закрыл окно и быстрым очень молодым движением, подтянувшись на руках, уселся на высокий узкий подоконник, — мне надо поговорить с тобой, Шани. И лучше наедине.
— Выйди, Бельчонок, — граф сказал это очень тихо, но Белка, как ни странно, спорить не стала. Сверкнув огромными материнскими глазищами, девочка вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Шандер вопросительно глянул на адмирала.
— Я весь внимание, монсигнор.
— Не пытайся быть вежливым. Не нужно. Нас осталось так мало, что мы не можем позволять себе ломать комедию. Я оплакиваю Стефана не меньше, чем ты, но, боюсь, эта смерть не последняя. Пришел же я не поэтому. Завтра утром мы уходим.
Шандер едва сдержал крик. Несмотря на трагедию, а может, именно благодаря ей, Гардани стал воспринимать адмирала как часть Таяны. Казалось, будучи законным наследником Марка, Аррой теперь просто обязан задержаться в Высоком Замке, благо в Эланде все спокойно. И вот…
Рене улыбнулся, но голубые глаза оставались мрачными:
— Такова воля короля, Шандер. Он хочет, чтобы я немедленно возвращался. Марко говорит о том, что это ради моей же безопасности, но мне кажется, он лжет…
— Что вы сказали? — Шандер был поражен и не смог этого скрыть.
— Я сказал то, что сказал. Король Марко желает сохранить жизнь Михаю и не желает, чтобы я оставался в Таяне. У меня возникло ощущение, что он что-то скрывает и боится, что я разгадаю его тайну. Мне не нравится Марко, — неожиданно резко бросил адмирал и отвернулся к окну.
Вечерело. Со двора доносился звон амуниции, конское ржание, — эландцы, видимо, уже собирались в дорогу. Гардани решился заговорить не сразу:
— Что же будет, дан Рене? — Вопрос прозвучал беспомощно, чуть ли не по-детски, но собеседники этого не заметили.
— Не знаю, Шани, — Рене соскочил с подоконника и, подойдя к графу, коснулся его плеча, — тебе будет очень трудно. Когда я уеду, ты останешься один. Или почти один. Илана — женщина, Лукиан глуп, а Симон не более чем простой горожанин… Правда, я очень надеюсь на нового кардинала, но он прибудет не раньше чем через полтора месяца.
Герцог помолчал, потом по привычке тряхнул белой головой, словно бы бросаясь в битву, и продолжил:
— Ты знаешь, меня немало поносило по свету, прежде чем я стал тем, кем стал. Я понял, что сломать можно каждого, если, конечно, знать на чем. Боль телесную до определенной степени еще можно терпеть, но мучения тех, кто нам дорог… — каждое слово Рене отзывалось в душе Шандера такой же мукой, как некогда удары молотка, заколачивавшего гроб Селии, — Шани, я не предлагаю тебе уехать в Эланд, хотя должен был сделать именно это. Ты все равно не согласишься. А если б согласился, это значило бы, что ты не тот, кем кажешься. Твое место здесь.
