трудно определить, откуда исходил звук.
— Как… как это сделано? — спросил Павитар.
Ана проигнорировала его и продолжала играть свою ужасную мелодию.
Еще один стон расколол зал, на этот раз гораздо более протяжный и странный, чем первый, и в конце он стал безумно пронзительным. Затем, постепенно, все осознали.
Стон исходил от принца Камака. И все же его стоны были ужасно странными: он сидел на своем троне в позе абсолютного спокойствия, сложив руки на коленях, на его накрашенном золотом лице застыло выражение доброжелательного безразличия; но Ана продолжила щипать струны, и его рот слегка приоткрылся, и из него вырвался еще один низкий, жуткий стон. Это было похоже на то, как если бы он изо всех сил старался не закричать, но ничего не мог с собой поделать, и вся его боль просачивалась сквозь его губы.
Но на этот раз стон не прекратился. Он все нарастал и нарастал, перерастая в дикий вопль. Все его тело начало сотрясаться, каждая клеточка его тела ужасно дрожала, пока, наконец, его пальцы не взметнулись к подлокотникам трона, и он не начал ритмично постукивать по ним, отбивая странный, ужасный ритм.
Павитар в ужасе уставился на него.
— Что ты сделала с принцем, женщина?
Ана перестала играть, на ее лице появилась раздражающе самодовольная улыбка. «О, ничего!» — весело сказала она.
Принц снова закричал, его тело задрожало, глаза закатились.
Ана постучала мне пальцем.
— Дин! Будь добр, повтори самые строгие инструкции, которые тебе дают при посещении авгуров на Саване!
Мои глаза затрепетали, и я сказал:
— Но, прежде всего, не выстукивайте перед ними никакого ритма. Не следует также напевать или насвистывать какую-либо мелодию. Это сильно встревожит авгуров, поскольку они будут искать в этом смысл и закономерность.
Префекто Кардас уставился на принца, затем на Ану, широко раскрыв глаза:
— Что вы имеете в виду, Долабра?
— Разве вы не видите? — спросила Ана. — Авгуры Савана необычайно восприимчивы к музыке. И так получилось, что я сочинила переусложненную мелодию, которая необычно раздражает авгуров — всегда предполагает порядок, но распадается, не успев согласоваться! Другими словами, мелодию, способную свести с ума авгура, какой бы железной ни была его воля. Так оно и есть. — Она усмехнулась. — Потому что этот человек на троне — не принц. Он авгур. На самом деле это не кто иной, как сам Сунус Пиктис!
ГЛАВА 52
| | |
ВСЕ ПОВЕРНУЛИСЬ И уставились на принца, который безвольно сидел на троне, время от времени дергаясь, как мышь, которую только что ужалил паук. Он казался таким взволнованным, что не выразил никакого протеста.
— Ч-что? — спросил Павитар.
— Что? — спросил Кардас. — Долабра — что… что это за заговор?
— Это вовсе не заговор, сэр, — сказала Ана. — Этот человек на троне — не принц. Он — Сунус Пиктис, авгур Савана, чума апотов Ярроудейла и убийца короля Ярроу! Как я уже сказала, он — оживший мертвец, потому что, на самом деле, он никогда не был мертв! Хотя так искусно инсценировал свою смерть.
— Нелепое утверждение! — воскликнул Павитар. — Глупейшее из…
— Неужели? — спросила Ана. — Посмотрим, как он отреагирует, если я сыграю еще раз.
Она снова затянула причудливую, синкопированную песню. Принц Камак поднял глаза и изо всех сил постарался сохранить невозмутимое выражение лица. У него задергалась щека; затем он начал дрожать, пока, наконец, не потерял всякий контроль над собой и не закричал во всю силу своих легких долгим, неземным, тревожным криком. Он упал обратно на трон, прижав руки к ушам и молотя ногами.
— Прекрати! — закричал он. — Прекрати это, прекрати это! Пожалуйста, прекрати, прекрати, прекрати!
Павитар уставился на него в изумлении.
— Принц… принц Камак, — сказал он. — Ваше величество, почему вы…
Ана прекратила играть.
— Разве это не очевидно, Павитар? Я сказала тебе, что Сунус Пиктис — сын короля, но на самом деле это гораздо более глубокое родство! Ведь Пиктис на самом деле брат принца, его идеальный близнец! У них было общее чрево, и они действительно выглядят почти одинаково!
Солдаты в зале снова начали перешептываться, но теперь в них слышалась тревога.
— Нет! — сказал Павитар. — Нет, я не буду этого слушать!
— Разве близнецы и тройняшки не являются необычно доминирующими в королевской линии, Павитар? — спросила Ана. — И ты когда-нибудь видел, чтобы принц так реагировал на музыку? Я подозреваю, что ты этого не видел, правда?
На лице Павитара отразилось беспокойство, но он покачал головой:
— Это безумное предложение! Я знаю принца с детства и понял бы, если бы кто-то другой занял его место!
— Ты так хорошо его знаешь? — спросила Ана. — Когда-то я предположила, что истинный Сунус Пиктис должен быть отмечен рубцами блотли. На этом трупе, лежащем передо мной, есть следы их укусов, это верно, но, возможно, стоит проверить руки и грудь принца и посмотреть, сможешь ли ты найти их там!
— Тогда это будет несложно! — сказал Павитар. Он повернулся к принцу. — Поднимите рукав, Ваше величество, и поставьте этих людей на место!
Но принц не шелохнулся. Он поколебался, сглотнул и сказал:
— Я… я этого не сделаю.
Павитар моргнул. «Ваше величество?» — спросил он.
— Я этого не сделаю, — флегматично ответил принц. — Я не буду давать никаких ответов на…на эти дикие обвинения.
— Видишь? — спросила Ана. — Он отказывается.
Павитар шагнул к трону.
— Принц Камак, я… Вам нужно только поднять рукав, Ваше величество. На этом все может быть закончено.
Принц моргнул. Он открыл рот, на мгновение задумался и сказал:
— Я хочу, чтобы их вышвырнули из зала. Я хочу, чтобы их вышвырнули из зала за эти заявления, потому что они… они…
Вся гордость и негодование начали вытекать из Павитара.
— Почему вы колеблетесь, мой принц? — спросил он. — Почему бы вам не показать мне?
— Он не может, Павитар, — лукаво сказала Ана. — Потому что, если бы он это сделал, ты бы увидел… и тогда ты бы узнал, чье тело на самом деле лежит в этом ящике.
Павитар уставился на человека на троне. Затем он перевел взгляд на сундук с трупом, и на его лице отразился ужас.
Принц увидел это и застыл.
Затем он изменился.
Сначала все тело принца, казалось, обмякло, и он рухнул на свой трон, уронив голову набок. Это было так, как если бы его плоть и кости были марионеткой, простой материей, которую можно было дергать за невидимые ниточки, но все ниточки внезапно оборвались, но не его глаза. Его глаза наполнились ровным, холодным, жестоким умом, и они повернулись на вялом лице,
