было для него. Он по натуре тревожный человек; для него быть атакованным — уже испытание, но не владеть собственным телом во время этого… — Я сказал Нетикрет, что если нечто подобное повторится — мы уходим.
— Разве мы не должны уйти уже сейчас? — Его взгляд прикован к тёмным лужам крови.
— Она нам нужна.
— Тебе она нужна.
— Мне она нужна, — соглашаюсь я.
Ещё долгая пауза, а затем он кивает. Кажется, немного выходит из своей мрачности и самокопания. — Тогда она нужна нам. — Он дарит мне натянутую улыбку, и напряжение в комнате немного спадает. — Итак. Ты видел похороны?
— Мы даже побывали в Храме Ка.
— Ты попал во двор? Ты видел, как Офоис открыл врата запада? — Он с сожалением вздыхает, когда я киваю. — Я видел это однажды, в детстве. Всегда собирался побывать там снова.
— Ты очевидно побывал.
Он делает паузу, а затем смеётся. — Правда. Но я не особо смог это оценить во второй раз.
Затишье. Я гляжу на своё смутное отражение в металле в моей руке. — Каково это было?
— Умирать?
— Умираю. — Я задавался этим вопросом не раз с тех пор, как мы познакомились. Думал спросить и прежде. — Извини. Не знаю, уместно ли это…
— Нет. Уместно. — Он задумался. — Ты понимаешь, что что-то не так. Что-то изменилось. Я был болен, но болел и раньше — а это ощущалось… иначе. Не по части боли. Боли почти не было. Но я чувствовал, как тело перестаёт сопротивляться. Чувствовал, как оно сдаётся. Я хотел, чтобы оно боролось, а оно просто не могло. — Всё это он произносит негромко, с лёгкой меланхолией. Словно впервые по-настоящему обдумывает это. — Потом наступает момент, когда понимаешь: всё останавливается, и тебя захлёстывает паника, хочется позвать на помощь, но физически не можешь. А потом и это отступает, и становится похоже на засыпание. Ты устал, и больше нет… ничего. — Он поднимает на меня взгляд. — До тех пор, пока не просыпаешься снова.
— Ты обрадовался, когда проснулся?
Он опускает голову. — На какое-то время, — говорит он тихо. — Поначалу знаешь: даже без обещания Поля Тростников работа должна быть сделана ради тех, кто остался на востоке. Тридцать три года — жертва, на которую большинство идут охотно, и я верил — мы все верили, — что Ка не вернёт никого, кто недостоин этого дела. — Он качает головой. — Но потом дни начинают тянуться. Ты начинаешь чувствовать себя меньше, чем был. Начинаешь чувствовать себя в ловушке и думаешь: может, в том, чтобы просто исполнить своё предназначение и упокоиться, и есть особая красота? Но тут же пугаешься, потому что подобные мысли — богохульство, а богохульники не достигают Аару. Ненавидишь себя за сомнения. И продолжаешь идти вперёд. — Он замолкает, глядя на тела на полу.
Мы оба долго молчим. Я жалею, что задал этот вопрос; мы зашли слишком далеко в тему, с которой Ахмосе до сих пор не в силах справиться. Ему понадобилось немало времени, чтобы принять: Аару, Поле Тростников, — просто ещё одна из лжей Ка. Ложное обещание рая, чтобы держать всех в послушании. Даже сейчас я вижу, как на его лице борются гнев и отчаяние.
Наконец я встряхиваюсь. Решаю сменить тему. — Ты видел Кию после нападения?
— Нет. С тех пор как ты ушёл — нет. Полагаю, Нетикрет велела ей сидеть взаперти в своей комнате. — В последних словах — горечь.
— Прежде мне не доводилось видеть юнктия таких лет.
Он медленно качает головой. — Мне тоже. На западе нет детей. — Это наблюдение, кажется, немного выводит его из оцепенения. — Считается, что если ребёнок умирает, его сразу уносят на Поле Тростников. Нетикрет не могла бы часто выводить её наружу, я думаю. Это грозило бы…
Он умолкает, заслышав шаги на лестнице; мгновение спустя появляется сама Нетикрет. Она скрещивает руки на груди и поджимает губы, оглядывая кровь и разрушения — судя по всему, ничего из нашего разговора не слышала. — Какой беспорядок, — бормочет она. Взгляд её обращается к Ахмосе. — Прошу прощения за то, что произошло. Им было приказано не причинять тебе вреда.
Его глаза слегка расширяются от неожиданной уступки, и я тоже ловлю себя на мимолётном удивлении. Ахмосе не раз уверял меня: живые никогда, ни при каких обстоятельствах не извиняются перед Западными. — Я понимаю. — Смиренный до последнего, даже в такой ситуации.
Нетикрет коротко кивает, затем поворачивается ко мне. Изучает меня долгим, оценивающим взглядом — дольше, чем мне хотелось бы.
— У меня есть путь внутрь, и до него осталось всего несколько месяцев, — говорит она наконец.
Я вижу её колебание. — Но?
Уголки её губ по какой-то причине изгибаются в иронической усмешке.
— Но тебе это не понравится.
OceanofPDF.com
[]XLII
ЗА ПОСЛЕДНИЕ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ Я СЛЫШАЛ И ГОВОРИЛ ЛЖИ БОЛЬШЕ, ЧЕМ МОГ БЫ СОСЧИТАТЬ, и, как ни парадоксально это звучит, ложь нередко выигрывает от своей чрезмерности. Порой убедительность выдумки — в её нелепости, в том, чтобы сделать её настолько невероятной, что она непременно должна оказаться правдой: по самой своей природе никто не осмелился бы и не был бы столь безрассуден, чтобы её сфабриковать.
Я знаю это. Я сам так поступал. И всё равно не могу поверить, что Веридиус лжёт.
Сумерки, а вместе с ними — прохлада и размытые очертания — опускаются на замкнутое святилище Квадрума Академии. Мы медленно кружим вдоль его белых, безмолвных краёв. Мимо освещённой факелами Библиотеки, и гимнасия, и снова Курии Доктрины. Эта тишина превращает всё вокруг в пустую оболочку того времени, что я здесь провёл. Веридиус, Аэква и Эйдин держатся со мной рядом, шаг в шаг. Наблюдают за мной. Словно я вот-вот сломаюсь.
— Остановись, если нужно, — мягко говорит Веридиус, заметив, как я споткнулся.
— Я в порядке. — Голос звучит раздражённее, чем я намеревался, но это правда. По крайней мере физически. Именно я попросил выйти на свежий воздух и немного пройтись. Голова больше не болит. Слова, вырванные у меня насильно там, в руинах, больше не отдаются в черепе. Я по-прежнему ощущаю, как Диаго ждёт за стенами, и признаю, что немного скован и ноет
