– Ага. Тилос сказал, что месяц-другой мы у него погостим. А как ты до этой штуки дотронулась, если Тилос туда никого не пускает?
– А там рядом с дверью такая дощечка есть с циферками, - скромно потупилась Белла. - Я подсмотрела, в каком порядке нажимать надо, чтобы открыть. Только ты ему не проболтайся, поняла? - Ее голос стал жестким, но тут же смягчился. - А еще там есть рет-ранс-лят-ор, - это слово она тоже выговорила по слогам.
– А это чего? - удивилась Ольга. Глаза у нее слипались, но она мужественно не подавала виду.
– А это такая штука, которая далеко говорить помогает, - с таинственным видом пояснила Белла. - Берешь такую маленькую коробочку и говоришь в нее, а другая коробочка, где-нибудь далеко, то же самое твоим голосом повторяет. Вот этот рет-ранс-лятор тут главный, без него ничего не получится. Хорошо Тилосу, - добавила она с ноткой зависти в голосе. - Ему для этого коробочки не надо. Он просто думает - а коробочки говорят, даже если он в Талазене или в Золотой Бухте ошивается. Говорит, мозги у него так устроены, что электрическую силу воспринимают, вроде как связные маги - эфирную. Только лицо у него дергается, словно он в самом деле говорить пытается. Вот умора! - Белла прыснула. - Мне такую коробочку не дают, а вот у командиров отрядов она есть…
– Ага, он рассказывал. А еще говорит, что не маг… - пробормотала Ольга. - По мне так это самое колдовство и есть.
– А Тилос это наукой называет! - гордо сказала Белла. - А еще он говорит: есть многое на свете, моя милая, что неизвестно нашим мудрецам. Вроде бы как какой-то циркач это придумал, а ему понравилось. Слушай, да ты совсем спишь!
Ольга и в самом деле против своей воли проваливалась куда-то в густой плотный туман, населенный странными формами. Мелькнул малыш-летун, смешно топорщащий уши, рядом свистнула огнеплеть, невнятные фигуры устроили вокруг настоящий хоровод, угрожающе размахивая оружием. Затмевая все, надвинулось разгневанное мужское лицо, в его глазах билось яростное оранжевое пламя. Ольга точно знала, что это пришел за ней сам Майно, Враг, Разрушитель, Неназываемый, и что ей конец.
Когда утром солнечный луч ударил ей в глаза, простыни были мокрыми от пота.
Свистит меч, и его собственная голова, вращаясь в воздухе, отлетает в сторону. Гаснущим взглядом Каол успевает поймать торжествующе потрясающего клинком огромного зеленого тролля, испускающего победный рев. Затем страшная резь в шее затмевает все вокруг, и мир заливает тьма, перемежаемая лишь вспышками боли.
Каол стоит в кольце хохочущих и свистящих мальчишек, а его противник, сжимая кулаки, боком подбирается к нему. Глаз заплыл, из рассеченного лба капают теплые капли, оставляя на губах солоноватый привкус. У врага из носа висит бахрома кровавых соплей, он прихрамывает на правую ногу, но в глазах уже желание не поиздеваться над одиноким пареньком из чужой шайки, но убивать. Где-то вдалеке стоит мать, повернувшись спиной к схватке, и что-то оживленно обсуждает с торговкой зеленью. Каол отчаянно бросается на врага, но тот уворачивается, бьет его кулаком в поддых и ставит подножку. Каол кубарем летит на землю, судорожно хватает ртом воздух, но все равно задыхается, в глазах темно, и зачем-то торчащий из земли гвоздь глубоко втыкается ему в шею.
Раскаленный воздух Южной пустыни обжигает горло, не дает дышать, в глазах плавают огненные круги. Кажется, лучи яростного солнца почти давят на голову, спину, пригибая к земле. Ужасно хочется пить, кадык с трудом ходит в пересохшем горле, царапая его словно наждаком. Мерно бьют барабаны, голова резонирует в такт натянутой на них человеческой коже. Невысокий смуглый палач еще раз деловито проверяет петлю и, поймав кивок сидящей на высоком помосте напротив женщины в золотой короне, украшенной кроваво-красными рубинами, резко выбивает из-под него подставку. Петля охватывает шею, страшный рывок ломает позвонки. Дикая боль в разбитом кадыке растворяется в накатившейся темноте.
Влажная жара облегает тело словно мокрое шерстяное одеяло. Кожа покрыта слоем влаги - то ли испарины, то ли осевшей из воздуха. Руки и ноги прочно прикованы к столу железными браслетами, металлические обручи охватывают поясницу, грудь и горло. Обруч на горле покрыт изнутри мелкими острыми шипами, они рвут кожу при малейшем движении, однако недостаточно велики, чтобы вскрыть сонную артерию и навсегда избавить от мучений. В углу подвала сумрачно светится большая жаровня с углями, рядом разложен пыточный инструмент - клещи, шипы, клейма, какие-то буравчики и тиски. Но безумный взгляд скошенных глаз направлен не на них, а на черный закопченный сосуд над огнем. Дюжий подручный разжимает ножом стиснутые в судороге зубы, другой ловко вставляет в рот широкую воронку. Палач с явным трудом снимает горшок с огня короткими щипцами и с опаской подносит его к лицу Каола. Жар опаляет его лицо, из глубины истерзанного тела рвется животный вопль, но свинец раскаленной струей уже течет по его горлу, вливается в легкие, и страшная боль в шее окружает его, кривляется, показывает язык, сверкает маленькими красными глазками, не забывая вонзать в него тысячи отравленных кинжалов. И только потом приходит благословенная тьма.
Багровая полутьма лишь кое-где подернута клочьями черного тумана. Майно сидит за маленьким столиком и задумчиво потягивает из высокого хрустального бокала красное вино Западного Граша. Каол плавает в блаженной невесомости, но страшная боль в шее туманит разум, заставляет бороться за каждый глоток воздуха. Взгляд Майно, направленный на Каола Трейна, спокоен и даже немного сочувственен.
– Так-так, мой мальчик, - неспешно протягивает Повелитель. - Ты все-таки облажался. - Каол не знает, что такое "облажался", но чувствует горячую благодарность судьбе за то, что это не очередной кошмар. Пожалуй, одной вечности этого удовольствия с него хватит. - Я ведь тебя предупреждал…
– Хозяин… - хрипит Каол, пытаясь встать на колени, но проклятое тело не слушается его, все так же плавая в расслабленном блаженстве колдовского облака. - Хозяин…
– Не дергайся, - приказывает Майно, делая успокаивающий жест рукой. - Если бы я был на тебя зол так же, как вначале, то не стал бы тебя оживлять. Пожалуй, так и оставил бы на веки вечные в тех приятных снах. Но, по здравому размышлению, твоей вины здесь я не нашел. Выходит, что просчитался все-таки я. - У Трейна лезут глаза на лоб. Чтобы Великий был в чем-то неправ? Да еще и сам в этом признался? - Н-да. Полсотни Карателей - не велика потеря, но у меня поблизости больше ничего нет. Обидно, обидно.
Горячий стыд захлестнул Каола с головой. За ним отступает даже боль в шее. Пятьдесят против шести, из которых трое - мальчишка, девчонка и старик. Скажи ему кто, что они смогут ускользнуть - Каол бы даже смеяться не стал. Что толку смеяться над умалишенными? Но он не поймал. Упустил. Провалился. И виной всему Тилос, вшивый посланник Серого Князя. Однажды он уже унизил Каола в Приморской Империи, можно сказать, на глазах у всех. Теперь он унизил его второй раз. Мысленно Каол поклялся, что его жизнь не будет иметь другого смысла, пока этот выскочка жив.
