втянул её сестру в этот холодный, мрачный, свободный от мести мир.
— Мне жаль, но это всё, что я могу сделать, — Аранати проигнорировала Пелатину и обратилась к раненому мужчине.
Он сделал несколько глубоких вдохов, превозмогая боль, прежде чем смог заговорить.
— Не знаю, кто вы, но я больше не ношу стрелу в качестве модного аксессуара, так что я бы назвал это победой. Спасибо, — прохрипел он.
Его кожа была бледной и покрытой потом, но он улыбался. Пелатину это немного смутило. Он приподнялся на локте, но, похоже, не мог подняться дальше.
— В тебе сильная искра, — сказала ему Аранати. — Если мы сможем доставить тебя в Лорсок, надеюсь, там тебе окажут лучшее лечение. Не знаешь, он далеко?
Он вытер запёкшуюся кровь с подбородка и кивнул.
— Примерно в дне пути отсюда.
— Но ты же не можешь ходить, — запротестовала Пелатина против этого плана.
— Он сможет с нашей помощью, — упрямо ответила Аранати.
Гнев Пелатины и её отчаянная жажда мести клубились внутри неё, как дым из трубки, которой курил её отец. В течение нескольких месяцев он пронизывал её насквозь, заполняя все уголки. Но теперь к этому дыму добавилось что-то ещё: сострадание к этому человеку. Он умрёт, если они оставят его, либо от раны, либо какой-нибудь бродяга почует запах его крови и съест его. Она и Аранати не заслуживали того, что уготовила им судьба, но и этот человек тоже.
Но она не могла просто так отказаться от своей мести. Чувства так не работают.
— Как тебя зовут? — спросила Аранати у мужчины.
— Кларфан, — прохрипел он.
— Знаю, тебе нужно отдохнуть, Кларфан, но нам нужно двигаться, и как можно скорее. Я боюсь, что тела твоих друзей привлекут внимание бродяг.
С помощью Аранати ему удалось сесть. Пелатина отошла в сторону, всё ещё не совсем желая помогать Кларфану. Он махнул в сторону кустов.
— Ты не могла бы принести мне немного листьев снатфорга? — спросил он, а затем пояснил, когда Аранати озадаченно посмотрела на него. — Они помогают при боли, поэтому я буду жевать их на ходу. Хотя я немного обижен, что у них листья в форме стрелы, — он снова улыбнулся, и Пелатина удивилась, как он мог казаться таким жизнерадостным, когда был на грани смерти.
Потребовались усилия обеих девушек и множество ругательств со стороны Кларфана, чтобы поднять его на ноги. Он был выше их, как и почти все, кого они встречали к югу от Марлидеша, но они поддерживали его, как могли. Продвигались они очень медленно. Следуя указаниям Кларфана, они направились на юго-запад и вскоре нашли заросшую травой тропинку. Это было лучше, чем вереск, который цеплялся за лодыжки, но Пелатина всё равно насмехалась над тем, что это можно считать дорогой.
— Моя наблюдательность подсказывает мне, что вы не из города-государства, — прохрипел Кларфан, когда они нашли медленный ритм на дорожке. — Я никогда не видел никого с такой бронзовой кожей, как у вас.
— Тебе следует поберечь силы для ходьбы, а не для разговоров, — сказала Аранати, и Пелатина услышала в её голосе недовольство.
— Что ж, тогда расскажи мне свою историю, а я просто послушаю. Это поможет мне отвлечься от того факта, что моя искра вытекает из дыры в плече, а листья снатфорга на вкус как заплесневелые носки.
Они никогда никому не рассказывали, откуда они и что заставило их уйти. Даже в Таумерге они хранили свою тайну и скрывали свои рабские татуировки. Но теперь Аранати заговорила. Пелатина хотела сказать ей, чтобы она заткнулась, но большая часть её хотела, чтобы эта история вышла наружу. Она носила это в своей голове и в своём сердце в течение семи месяцев. Может быть, это было бы не так тяжело, если бы они рассказали об этом Кларфану, и он смог бы отведать немного этого.
Он хрипел, кашлял и стонал от боли, но продолжал идти и прислушиваться. Возможно, Пелатине это показалось, но к концу рассказа голос её сестры стал спокойнее. К тому времени, как она добралась до вчерашнего вечера и описала нападение бродяги, небо приобрело серо-голубой оттенок ранней ночи. Аранати решила, что они отошли достаточно далеко от тел, чтобы отдохнуть. Осторожно опустить Кларфана на траву было почти так же трудно, как и поднять его наверх.
— Я бы отдал то, что осталось от моей искры, за чашку чая, — прохрипел Кларфан.
Пелатина сморщила нос при упоминании о чае, но, порывшись в карманах, нашла два последних печенья и протянула одно Кларфану. Он поблагодарил её и съел его в три приёма. Пелатина опустилась на траву рядом с ним и медленно откусила свой кусочек. Аранати отошла в сумерки, чтобы найти куст, за которым можно было бы пописать, оставив Пелатину и Кларфана наедине.
— Неужели в Таумерге тебе не по карману сапоги? — спросил он. — Или тебе просто нравится смотреть на свои ноги?
Она посмотрела на свои замёрзшие пальцы ног. Кожа её сандалий так долго была влажной, что начала отслаиваться по краям.
— Я планировала к этому времени вернуться в город, так что сапоги мне были не нужны, — сказала она ему.
— Признаю, что мне было немного больно, пока мы ковыляли, но я почти уверен, что слышал, как твоя сестра говорила, что вы идёте в Киерелл.
Кларфан, казалось, продолжал относиться к происходящему легкомысленно, и Пелатина не была уверена, как на это реагировать. На его месте она была бы в ярости из-за того, что её неправильный выбор привёл к тому, что её ранили в плечо неизвестно где. Она впервые посмотрела на него как следует и поняла, что ему лет двадцать пять, может быть, всего на десять лет больше, чем ей. У него была борода, и это заставило её подумать, что он старше. В Марлидеше бороды носили только старики.
Пелатина покачала головой.
— Я возвращаюсь домой, в Марлидеш. Мне нужно убить Форбанана, потому что он заслуживает того, чтобы в нем погасла искра за то, что он сделал с моими родителями и сестрой.
— И с тобой, — тихо сказал Кларфан.
— Да, так что я здесь не останусь.
— Ты должна дать Киереллу шанс.
— Почему? Здесь, внизу, ужасно. Здесь холодно и убого, нет ничего, кроме болот и монстров, которые хотят тебя съесть.
Кларфан кивнул, как бы соглашаясь с этим.
— Возможно. Признаю, что вокруг есть несколько луж, но это тундра, которую ты описала, а не Киерелл.
— Возможно, там ещё хуже. Город на краю света, отрезанный от всего? Кто бы захотел там жить. Я слышала, как другие рабочие говорили в Таумерге,
