люди, что напали. Они никогда не намеревались убивать тебя».
«Нет».
«Они намеревались лишь покалечить?» — голос Конора поднялся на октаву от возмущения; он быстро огляделся и понизил голос, но обычно жизнерадостный юноша был в ярости. «Фиахра подослал людей тайно, чтобы сделать это с тобой, чтобы унизить твоего отца?»
«Фиахра и Руарк. При пособничестве Галлхобара. Чтобы поставить короля в невозможное положение». Мой полурассеянный ответ привлёк внимание остальных, и я поморщился. «Такое поведение я ожидал бы там, откуда я родом». Вот почему Тара была так уверена, что Галлхобар служит Фиахре.
«Из твоей родины?» — с любопытством спросила Тара.
«От её завоевателей». Я нахмурился и взглянул на Тару. «Ты спасла своего отца. Придя сюда, ты обеспечила то, что добрый человек продолжил бы править». Ценой собственного положения. Собственного счастья.
Ей было бы четырнадцать. Столько же, сколько мне, когда Иерархия нанесла удар.
Я не уверен, хватило бы мне смелости принять то же решение на её месте.
«Что ж, я, во всяком случае, рада, что ты здесь, Тара ап Ронан». Конор всё ещё был возмущён, но, казалось, твёрдо намерен улыбаться вопреки этому. «Без тебя мы были бы худшей боевой дружиной».
«Без меня вы были бы мёртвой боевой дружиной». Лёгкий румянец на её щеках говорил о том, что она довольна, несмотря на колкость. Она взглянула на меня. «А мой отец принял бы правильное решение. Он скорбел о моей ране и моём уходе, но он — сильный правитель».
Я кивнул в ответ на её мягкий упрёк. Ей не нравится, что я намекаю на его слабость, тем более перед остальными. Я могу это понять.
Какое-то время слышалось лишь потрескивание нашего маленького мерцающего костра, сжигающего тёмный туман вокруг нас. Ни ветерка, ни других звуков из нашей укрытой лощины. Затем Конор пошевелился. «Мой отец скорбит о моём возвращении больше, чем об уходе». Он покачал головой. Засмеялся, но смех вышел приглушённым. «Каждую зиму он разочарован, что на мне нет торка. Мой брат уже возглавлял собственную боевую дружину в моём возрасте. Моя сестра едва на два года старше меня — и уже служит в Каэр Арасе. Он едва притворяется, что ему интересно то, что я говорю, когда видит, что я так и не был Призван».
«А как твоя мать?» — спросила Шеанна.
«Айллеан ап Маркан? Она даже не притворяется». Улыбка по-прежнему не сходила с его лица, но в ней невозможно было не заметить боли.
«По крайней мере, твой отец хотел тебя», — говорит Шеанна рассеянно. «Я здесь потому, что мой устал от того, что у него не было сына. Он решил, что если отдаст меня, я либо погибну, либо стану сильной — и то и другое его устраивало».
И так они разговаривают. Тихо и искренне. Нет никаких причин поднимать всё это. Они просто делятся. Мы сражались и истекали кровью и убивали вместе, и теперь в тишине после битвы между нами возникла невысказанная связь. Быть может, не столь глубокая, как моя любовь к Эмиссе, или Каллиду, или Эйдину. Но всё же нечто особенное.
В какой-то момент просыпается Фергус и присоединяется к разговору. Он из простой деревни земледельцев на севере. Скучает по семье, но обладал даром, который не мог игнорировать. Когда я спрашиваю, почему он выбрал служение королю Ронану, я жду ответов, каких ожидал бы от катенца. Честь служения. Слава, обретаемая лишь в бою. Восхваление своего вождя, перечисление качеств, делающих Ронана великим королём. Но Фергус не говорит ничего подобного.
«Я сражаюсь не ради него», — произносит он с недоумением. «Я чту свою клятву ему, но сражаюсь, чтобы защитить свой дом, свою семью и своих друзей. Ради чего ещё мог бы человек убивать и умирать?»
Одобрительный гул остальных. Моё уважение к ним, и без того высокое, возрастает.
А потом приходит моя очередь. Молчание после слов Фергуса налагает негласную обязанность раскрыться. Я почти не делаю этого. По инстинкту. Потому что коснулся той боли вскользь совсем недавно и отпрянул с такой силой.
Но в конце концов я рассказываю им. Рассказываю до тех пор, пока голос не садится, а по щекам не текут слёзы. Рассказываю о своей жизни на Суусе. О вторжении. Об Иерархии и её страшной власти. О том, почему у меня шрамы на спине, которые они все видели, но о которых никогда не спрашивали. О бегстве, об Академии. О Лабиринте и о том, как я оказался здесь. Я ничего не утаиваю. Стоит начать — остановиться невозможно. Всё само льётся из меня. Я не знаю, почему плотина прорывается именно сегодня ночью. Быть может, это отголосок пережитого в бою. Быть может, то братство, которое мы все чувствуем. Но какова бы ни была причина — впервые я ничего не скрываю.
А они слушают. Не с недоверием, не с осуждением. Не задумываясь, по-настоящему верю, о том, насколько я отличаюсь от них. Когда я заканчиваю, я чувствую себя обнажённым. Не уязвимым — именно так. Но незащищённым.
Прошло почти пять лет с тех пор, как я был честен насчёт того, кто я есть. Пять лет с тех пор, как мне не приходилось ничего скрывать.
Я почти теряюсь без необходимости лгать.
Когда я заканчиваю, Конор пересаживается. Устраивается рядом со мной и кладёт руку мне на плечо.
«Ты здесь теперь», — говорит он тихо. «Мы все с тобой, брат».
Шеанна улыбается. Тара и Фергус кивают.
И я знаю, что я дома.
«ТЫ ДОЛЖЕН ПОГОВОРИТЬ С ДРАОИ, КОГДА ОНИ ПРИДУТ», — говорит Тара, пока мы идём по холмистым лугам. «Ты должен убедить их научить тебя».
Мы немного впереди остальных. Туман рассеялся под утренним солнцем, и вокруг простирается лишь волнистая зелень. Фергус всё ещё слаб, но достаточно окреп, чтобы двигаться. Мы шли осторожно, и никаких признаков погони не было.
Это дало мне время наедине с собой обдумать прошедшую ночь. Попытаться примирить тот миг абсолютной уверенности с тем, что я знаю как истину. Человек, которого я видел, не мог быть моим отцом — умершим годы назад и находящимся на немыслимом расстоянии отсюда. И всё же Киан, много месяцев назад, говорил, что мы встретим кого-то, кого я знаю. И за последние несколько лет я видел столько всего, что научило меня не считать ничего невозможным.
Но я также знаю, как сильно я этого хочу. Как отчаянно жажду, чтобы это оказалось правдой.
