Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 162
— И эти отметки на нитях судьбы расставляют боги?
— Думаю, нет. Есть силы, неподвластные богам. То, что греки называли kosmos. То, что удерживает этот мир в равновесии. Я не думаю, что эта сила разумна, в нашем понимании разумности. Это та же сила, что заставляет отпущенный камень падать вниз, а деревья — тянуться к солнцу. Мир соткан из ограничений, иначе он перестанет быть миром и обратится в chaos[19]. Эти ограничения иногда пересекают человеческие судьбы, направляют их от chaos к kosmos. Наверное. Впрочем, боги лучше понимают kosmos, и тоже могут менять судьбы.
— А как же свобода воли? Разве не ты всегда говорил, что будущее мы делаем сами?
— Я не отказываюсь от своих слов. Тебе никто не мешал остаться в Новгороде и не ходить в Псков. Скажи, ты бы изменил свое решение, если бы знал, что потеряешь друга и руку?
— Я бы отговорил Добробоя… — насупился Ширяй.
— У Добробоя тоже была свобода воли. И разве, отправляясь в бой, каждый из нас не готов умереть? Мы полагаемся на судьбу, мы надеемся остаться в живых, но мы ничего не предпринимаем, чтоб ее изменить. Мы идем к своему предназначению по своей воле. Но если бы ополчение не ушло из Новгорода на Коляде, наши судьбы могли бы сложиться иначе.
— Значит, у нас на пути есть вехи… Повороты… И мы можем менять свою судьбу на этих поворотах?
— Может быть, — Млад пожал плечами.
— Я найду этого Иессея. Я отомщу за Добробоя…
— Ширяй, в мести нет никакого смысла. Месть бесплодна.
— Нет. Не бесплодна. Месть — это как поединок. Ставит судьбы на свои места. Сейчас Иессей думает, что победил. Пусть его победа обернется против него самого. Пусть он не думает, что на его силу не найдется силы сильней.
— Я бы ни за что с тобой не согласился, если бы не возможная смерть князя. Если бы за началом войны перед чужаками не стояли какие-то еще цели. Мы не знаем этих целей, но можем уверенно предполагать — они не несут нам ничего хорошего.
— Поехали к однорукому кудеснику вместе, — предложил парень.
— Сначала — хлеб, Ширяй. Это важней. Ты сейчас сильней меня. Я не знаю, когда смогу подняться наверх. Мне страшно представить себя перед костром с бубном в руках. У меня пустота внутри…
Пять дней они добирались до Порхова, а оттуда на лодке пошли вниз по Шелони. Млад устал от этого перехода так, словно проходил в день не десяток верст, а целую сотню. Он не замечал лета вокруг — чистой зелени, ночных соловьев, теплого солнца и утренних туманов. И только оказавшись в лодке, наконец, почувствовал: лето пришло.
Они наняли перевозчика — оба могли грести только левой рукой, а в Новгород хотелось попасть скорей. Тот оказался на редкость разговорчивым, долго рассказывал о новом воеводе, которого юный князь поставил во главе своей дружины — все удивлялись, почему выбор пал на никому неизвестного боярина, появившегося в Порхове только ранней весной.
— Его у нас и не знает никто толком, какой-то Градобор. Я его видел пару раз, слова нет — заметный мужчина. Говорят, приехал на отцовские земли, а до этого путешествовал по чужим странам. Только если он такой знатный воин, то чего в Порхове осел, почему в Псков не пошел, на стены? Вот ты, — перевозчик кивнул Ширяю, — мальчик совсем, а уже без руки…
Ширяй поморщился — мальчиком он себя не считал и до Пскова, а после и вовсе чувствовал себя взрослым мужчиной.
— Он не мальчик, — вступился за него Млад, — на его счету не меньше десятка немцев, и один ландскнехт.
— Вот я и говорю, совсем мальчик — и уже герой. Да и тебе, видать, досталось… — перевозчик повернулся к Младу, — так что ж этот Градобор в Порхове отсиживался? Шел бы немцев бить, как все мужчины. А его, видишь, к князю, дружиной командовать поставили.
— Боярин, — пожал плечами Млад.
— В Пскове и боярская конница сражалась, и, говорят, не хуже княжьей дружины. Я так считаю — не важно, какого ты звания. Если боярин — и доспех у тебя лучше, и конь боевой есть, и оружие сильное, а значит, ты один стоишь троих. У нас в крепости пять человек оставалось, все остальные к князю Тальгерту ушли, как только Изборск ландмаршал осадил. И толку от бояр, когда хлеб сеять некому? Серебро жевать не станешь.
— Ну, на серебро много хлеба можно купить, — улыбнулся Млад.
— Хорошо, если будет, что покупать. А ну как не будет хлеба, что тогда?
— Бояре голодными не останутся, — ответил Млад.
— В Пскове-то как, голодно, наверно?
— Пока еще ничего. Скот нечем кормить.
— На тебя глядя и не скажешь, — покачал головой перевозчик.
— Да, Мстиславич, — подтвердил Ширяй, — выглядишь ты совсем плохо. Я бы тебя и не узнал, если бы случайно встретил. Кожа да кости.
Через два дня лодка вышла в Ильмень-озеро, но к вечеру до Новгорода добраться не успели — поднялась волна. Заночевали в деревне из трех дворов. Ширяй долго не мог уснуть — Млад уже дремал, когда заметил, что тот поднимается и выходит из избы на двор. Когда прошло полчаса, а парень так и не вернулся, Млад вышел вслед за ним.
Ветер к ночи утих, в гладкой воде отражалось сумеречное небо, а Ширяй сидел на берегу озера и время от времени хлопал себя по щекам ладонью — комары в это время бывали особенно злыми.
Млад подошел и сел рядом с ним на песок.
— Я думаю, Мстиславич… — сказал парень, подняв голову, — Как я ей про Добробоя скажу? Она ведь ждет. Вот как это так? Я вернулся, а он — нет. Нечестно это. Несправедливо. Как я ей в глаза посмотрю? Живой…
— Хочешь, я ей сам скажу? — предложил Млад.
— Нет. Не надо, — буркнул Ширяй, — от этого ничего не меняется. Лето-то какое… Я вот сижу, на закат смотрю. Он очень лета ждал, больше чем я. Он хотел сам наверх подниматься. Тогда, зимой, когда ты упал, он меня подбил самим подняться. Он очень хотел сам…
— Там всегда лето, Ширяй, — Млад обнял его за плечо.
— Нет, — резко ответил шаманенок, — там другое лето. Это несправедливо, Мстиславич.
— Никто не знает, чем обернется судьба. Может быть, его смерть изменила что-то в этом мире… И уж конечно, смерть в бою не бывает напрасной, понимаешь?
— Его смерть изменила что-то во мне, а не в мире. Сначала ландскнехт, которого я убил… Знаешь, во мне тогда что-то сдвинулось. Я стал совсем не таким, каким был до этого. А когда… Добробой… Я стоял возле погребального костра и думал — я уже никогда не буду таким, как раньше. Мне тогда казалось, я никогда не засмеюсь. Это ерунда, конечно… А сейчас… После пересотворения я себя не помнил, как будто детство — это было не со мной. Так вот, я сейчас думаю: то, что было до войны — это был не я. Я был не такой. Я чужой сам себе.
Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 162
