когда я понимаю. «И эти пирамиды заполнены твоими людьми. Людьми Эйдина.»
«Да.»
«Тогда что я могу сделать?»
«Ты мог бы перейти на другую сторону. Уйти вместе с Эйдином. Его отступление было бы оправданным, если бы он уводил тебя с собой.» Он видит моё выражение лица и слегка улыбается, явно понимая, что это не вариант. «Или же ты можешь встретить его у доков. Поговори с ним. Он не станет сражаться с тобой.»
Я гляжу на него, и меня постепенно охватывает ужас от невозможного положения, в которое он просит меня поставить друга. «Моё присутствие ничего не изменит. Он верит в ddram cyfraith. Он обратится в прах, как ты выражаешься, прежде чем осудит на это других.»
[]Байн помолчал, глядя на меня с лёгким удивлением, оценив мои познания. «Может быть. Но у него будет несколько дней, прежде чем Редивиус действительно приступит к очищению его пирамиды. Времени достаточно, чтобы хотя бы попытаться найти способ остановить его. Он не станет слушать меня, потому что я уже однажды поставил его жизнь выше его воли. Но он слушает тебя, Катеник. Ты должен убедить его.» Он выдохнул, и я увидел это — усталость и отчаяние, скрытые за спокойным обликом. У него не было никакого хитрого плана, и у него не было альтернатив. Просто отец, пытающийся спасти своего сына. «Он не спасает их своей смертью. Он передаёт их следующему человеку, чтобы тот использовал их точно так же — а если Редивиус падёт, может быть, и хуже. Скажи ему: если он всё ещё верит в наши законы, то их смерть во имя его свободы стоит больше, чем его смерть во имя их продолжающегося заточения.»
Я уставился в землю. Хорошие, красивые слова. Возможно, даже правдивые. Эйдин ни на секунду не поверит, что они исходят от меня. «Ты никак не можешь вытащить их, когда начнётся атака?»
«Нет. Я буду участвовать в главном штурме. Если только ты не решишь убить меня здесь, конечно.»
Я едва не поперхнулся. Не думаю, что это была шутка. «Эйдин бы не одобрил.» Я потёр лоб. «Где нанесёт удар основная сила?»
«Альта Семита. Жилые кварталы для Октавов и Септимов.» Он кивнул, увидев моё выражение лица. «Да, Редивиус знает. У него есть свои шпионы.»
«Но это же центр города. Даже когда легион Лаврентия рассредоточен, это нелёгкая цель.»
«Редивиус полностью контролирует Трансвект, а также узловые точки в Агерусе и Толверии.»
Я нахмурился, пытаясь представить себе картину. Толверия находится в Ликерии. «Но ведь этот путь не проходит через Катен.»
«Раньше он проходил немного южнее. Редивиус прямо сейчас перемещает толверийский якорь.»
После этого — тишина, на некоторое время. Мысли неслись вскачь. Мне нужно было передать эту информацию Эрицию, и быстро. Но я не мог рассказать ему об Эйдине. Это война. Жизни моего друга не позволят вмешаться в расчёты, если Терций не сочтёт его полезным.
«Как мне вообще найти Эйдина?» — спросил я с тяжестью в голосе. Это было согласие. Я не знал, смогу ли остановить смерть друга. Но, клянусь богами, я должен был попытаться.
Байн бросил мне что-то. Нарукавник с полированными бирюзовыми камнями в []узловых точках, серебро тонко выкованное в запутанный, бесконечный узел. «Он наденет это в бой. Символ нашего народа.»
Я кивнул. Тщательно запомнил один из камней, затем влил в него крупицу Воли и вернул нарукавник.
«Хорошо», — тихо произнёс я. «Расскажи мне всё, что знаешь.»
МЫ ПРОВЕЛИ СЛЕДУЮЩИЙ ЧАС В ГЛУБОКОЙ БЕСЕДЕ, И при всей моей неизменной настороженности к этому человеку, отец Эйдина держался вдумчиво, спокойно и был готов свободно делиться информацией. Он напоминал мне его сына больше, чем я ожидал, хотя и был значительно более невозмутимой версией. Не склонный к эмоциям, безусловно, но менее склонный полностью подавлять свои чувства, отдавая мне всё, что знал о Редивиусе и его плане. Численность, сроки. Цели. Тактика.
То, что он просил в ответ — негласно, я постепенно осознал, — было личным, а не стратегическим. По большей части его осторожные вопросы, умело вплетённые в беседу, вращались вокруг Эйдина — его времени в Академии, его дружбах и разочарованиях и успехах. Он хмурился вместе со мной, когда я описывал наше время под началом Прецептора Дултатиса. Невольно расцветал улыбкой, когда я рассказывал о его впечатляющих успехах в изучении Общего языка.
Поначалу я был скуп на откровения. Подозрителен. Но чем больше я говорил, тем отчётливее видел нетерпение, которое Байн пытался скрыть. Я чувствовал его в осторожных смешках при моём рассказе о наших первых встречах, или в том, как он излучал гордость, когда я описывал наши испытания в Лабиринте. За этим стояла не жажда информации, а жажда того, что за ней крылось. Простое желание лучше узнать своего сына.
И я говорил. Эйдин, пожалуй, не одобрил бы этого. Но я каждый день скучаю по своему отцу. Я не стану тем, кто встанет на пути к возможности наладить лучшую связь между ними.
Когда дошло до Каллида, Байн грустно кивнул — и не только потому, что услышал шрамы в моём голосе. «Эйдину тоже было тяжело», — тихо заметил он. «Он никогда не был открытым мальчиком, и я давно уже не жду, чтобы его радость была обращена ко мне. Но я наблюдал за ним эти последние месяцы. Больше, чем он думает. Я не думаю, что он улыбнулся хоть раз.»
Я задумался. Вэк. «Ты прав.» Он не был явно меланхоличен, но Эйдин вообще никогда не бывает явным. И хотя это вряд ли удивительно, после Юдициума он казался… []более угрюмым, пожалуй. Прежде он хотя бы иногда позволял себе усмешку. Сдержанную, когда она появлялась, — но тем ярче от своей редкости.
Быть может, именно потому, что он так мало выражал чувств, Эйдин всегда казался мне скалой посреди волн горя и уныния. Но теперь, разговаривая с его отцом, я задумался: не уделял ли я слишком много внимания собственным тяготам и слишком мало — тяготам своего друга.
— Он чувствует ответственность, потому что сам выбрал не участвовать в Юдициуме. Пусть и по правильным причинам. По благородным причинам, — произношу я наконец.
— Труднее всего на свете, Катеникус, — сожалеть о том, что было правильным. — Бэйн вздыхает. — Он так похож на своего брата.
Я моргаю. — Брата?
Бэйн делает паузу. Изучает меня, затем медленно кивает. Задумчивый жест. Скорее выражение собственного
