По-прежнему притворяясь пьяным, я махнул на прощание Сборщикам и как можно скорее заковылял в наше укрытие. Брат Кирипао ждал меня внутри.
— Труп — это бомба, — тихо произнес я, накидывая на себя куртку.
— Большая? — спросил он.
— Больше тонны флегистола.
Брат Кирипао бросил взгляд на гиганта, которого уже сняли с телег и медленно затаскивали по ступеням к входу в Мортуарий.
— Нам нужно покинуть здание, — произнес он, — такого взрыва оно не выдержит.
— Тогда отправляйся к заднему входу, — бросил я ему, — и посмотри, кто будет бежать оттуда. Я предупрежу остальных.
Брат Кирипао кивнул и тут же исчез из вида. Только через три секунды я понял, что он даже не знает, за кем именно надо смотреть — ведь не всем из нас было известно о гит'янки и гитзерае. Я должен был занять его место, позволив брату Кирипао вывести всех из здания; но в душе мне уже хотелось лично спасти Ясмин.
Я помчался по ступеням, на ходу одевая куртку. Лестница трещала и тряслась у меня под ногами, но я не обращал внимания, летя вверх во весь дух.
— Что случилось? Я видела тебя на улице, — окликнула меня Уна, выглядывая из-за лестничных перил четвертого этажа.
— В гиганте полно флегистола, — выдохнул я, тяжело дыша. — Если он взорвется, наш дом тоже взлетит на воздух.
— Проклятье, ты прав, — кивнула она. — Я видела, как взрывается флегистол. Его любят серые дварфы — заливают в бутылки, втыкают запал и забрасывают тех, кто им не по нраву. Хороший способ сжигать целые села.
— Уходите отсюда вместе с Уизлом, — сказал я ей. — А я позабочусь об остальных.
— Крикни им, они услышат.
— Враги тоже, — ответил я. — Лучше не будем себя выдавать. — И, не дожидаясь ответа, я рванул дальше.
Когда я прибежал наверх, кровь стучала у меня в ушах. Иезекия услыхал грохот ступеней и выглянул посмотреть, кто идет.
— Нам надо… — просипел я, — нам надо… бежать. Бомба.
— Что еще за бомба? — спросил он, как всегда беззаботно.
Безмозглые праймы! Для них вершина военной мысли — заточить лезвие меча с обеих сторон.
— Так что там насчет бомбы? — поинтересовалась Ясмин, выйдя из своей комнаты наблюдения.
— Гигант… — сказал я ей, — флегистол… мы должны…
— Хорошо, погоди.
Она скрылась за дверью, а я прислонился к перилам и попытался восстановить дыхание. Иезекия тронул меня за плечо:
— Пойду, соберу наши вещи, — сказал он и убежал с громким топотом, от которого затряслась лестница. Я присел на ступени, чувствуя, как бьется сердце. Поскольку я и так уже выдохся, возможно, мне стоило сразу бежать обратно; остальные были в лучшей форме и могли догнать меня по пути. Но гордость не позволила мне этого сделать. Я хотел дождаться Ясмин.
И Иезекии, само собой.
Ясмин выскочила из комнаты с рюкзаком на плече, держа в руке свернутый в трубочку портрет.
— Сворачивай аккуратнее, это же рисунок углем, — сказал я. — Он легко размазывается.
— Да иди ты, — бросила она, но тень улыбки все же коснулась ее лица. — Гиганта уже наполовину затащили в ворота. Самое время, чтобы взорвать…
В окно ударила ослепительная вспышка света, спустя миг последовал оглушительный грохот. Дом ощутимо накренило назад, целые куски крыши снесло прочь, словно ветром; и в следующее мгновение взрывная волна с невиданной силой обрушилась на здание, сминая фасад в бушующем море пламени. Поток горячего воздуха опрокинул Ясмин и швырнул ее на меня. Она упала ко мне на колени; лестница, на ступеньке которой я сидел, жалобно затрещала и с пронзительным визгом выдираемых ржавых гвоздей оторвалась от деревянных опор. Мы полетели вниз.
Семь этажей, по два пролета на каждый — остановить падение было невозможно. Бах — наша лестница ударилась о пролет, что был снизу, оторвав его от опор, и они вместе полетели дальше, на следующий этаж, где все повторилось. Один этаж за другим, столкновение за столкновением — здание складывалось как карточный домик. Бах, бах, бах — горящие доски падали вокруг нас, разбрызгивая языки пламени. На каждом из этажей падение замедлялось на какую-то долю секунды, пока следующий лестничный пролет не сдавался под обрушившейся на него тяжестью, осыпая нас дождем штукатурки. И снова падение, снова удары, снова потоки штукатурки и мусора, сыплющегося на мою голову и спину Ясмин.
Всякий раз, когда мы ударялись об очередной пролет, Ясмин болезненно охала. Она упала на меня так, что при каждом столкновении мои колени втыкались ей прямо в солнечное сплетение. На полпути вниз ее тело обмякло — видимо, я вышиб из нее весь дух. Я отчаянно вцепился в Ясмин, стараясь ее не выпустить — безумная скачка на разваливающейся лестнице чревата кучей шишек и синяков, но если нас выкинет внутрь горящего здания, мы точно будем записаны в Книгу Мертвых.
Наконец, падение прекратилось, и мы распластались на вершине бесформенной груды лестничных пролетов. Однако, мы по-прежнему оставались на уровне второго этажа, а здание грозило обрушиться в любую секунду. Поэтому я подхватил Ясмин и бросился к фронтальной стене, в которой зияла большая дыра — несколько трухлявых досок выбило взрывом. Доски усеяли пол обломками, они были слишком гнилые, чтобы загореться даже от флегистола. Но по краям дыра все-таки занялась, и пламя уже разгоралось, жадно глотая свежий воздух с улицы. Меня это не остановило. Я прижал Ясмин к груди и прыгнул прямо в пролом.
До земли было всего десять футов — падение болезненное, но едва ли смертельное, если, конечно, правильно приземлиться. Уже в воздухе я подумал, что с взрослой женщиной на руках правильно приземлиться мне не удастся. Все что я мог сделать, это оградить ее голову от удара о мостовую… но вдруг оказалось, что мы упали на что-то более мягкое, чем я ожидал. Мягче, чем горящее дерево, и мягче, чем булыжная мостовая.
Это была рука, левая рука гиганта, точнее, его кисть, оторванная взрывом. Мы приземлились, уютно свернувшись в мертвой ладони, как голубки в гнездышке. Зеленовато-желтая кожа гиганта стала обугленно-черной, и запах виски смешивался с запахом хорошо прожаренного мяса.
Повсюду были разбросаны дымящиеся останки; одни принадлежали гиганту, другие — Сборщикам, тащившим его в Мортуарий. Удивительно, но мой желудок отреагировал на это зрелище более сдержанно, чем на аналогичное в Городском Суде. Этому, видимо, способствовало то, что за исключением руки, другие части тел опознать было невозможно.
Ясмин шумно вздохнула и откатилась к обгорелому пальцу гиганта. Каким-то образом ей удалось сохранить мой рисунок, правда, теперь он был сильно измят. Бросив взгляд на портрет, она машинально попыталась его разгладить.
