меня сверху вниз с выражением, которое можно было прочитать как «какая же ты жалкая». Потом он аккуратно, двумя пальцами, отцепил мои пальцы от своего рукава, отступил на шаг и полез в карман брюк.
Извлек белоснежный носовой платок. С вензелями. С монограммой. Мой взгляд жадно вцепился в эту ткань - вот оно, внимание, забота, сейчас он вытрет мои слезы, обнимет, скажет, что всё будет хорошо, и…
Я протянула руку.
Родерик, не глядя на меня, начал вытирать свой камзол. Там, где я к нему прижималась, остались мокрые разводы от моих соплей и слез. Он тер тщательно, методично, брезгливо морщась, будто на камзол попала кислота.
Я замерла с протянутой рукой, чувствуя, как внутри что-то обрывается.
Он закончил, окинул камзол критическим взглядом, потом перевел взгляд на платок, испачканный моим горем, и… выкинул его в мусорную корзину, стоящую у двери. Небрежно, даже не глядя, попал или нет.
- А теперь, - сказал, складывая руки на груди и глядя на меня с той же ленивой усмешкой, - послушай меня, дорогуша.
Глава 26. Кривая дорожка
Глава 26. Кривая дорожка
Я сглотнула. Голос его был мягким, даже ласковым, но от этой ласковости у меня по спине побежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились.
- Ты облажалась, - продолжил Родерик, подходя ближе. Я попятилась, уперлась спиной в стену. - Ты должна была его охмурить, заставить увезти тебя в столицу, открыть счет в банке, в конце концов. А вместо этого ты пришла ко мне… с чем? С истерикой? С соплями?
- Я… пыталась, - прошептала я. - Но его жена…
- Его жена, - перебил он, и в его глазах мелькнуло что-то опасное, - единственная, кто в этой семье соображает. Она вас всех раскусила бы, даже если бы ты трахалась с драконом в шкафу, а не в кровати. Ты идиотка, дорогуша. Красивая, но тупая.
Демон протянул руку и взял меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Пальцы у него были холодные, как у мертвеца.
- Я вложил в тебя деньги. Время. Ресурсы. Я тебя всему научил: как наряжаться, что говорить, как вести себя в постели. А ты… ты даже убедить его в том, что беременна от него, не смогла. А ведь это твоя главная задача была! А ты…
- Но ведь это твой ребенок! - я всхлипнула. – Неужели тебе меня не жаль?
Родерик засмеялся. Тихо, противно.
- Ты всерьез полагала, что мне нужно дитя от такой, как ты? – закатил глаза, усмехаясь. – Женское тщеславие не знает границ. Ты и твой бастрад мне нужны, как прошлогодняя селедка.
Я замерла. Слова вонзились в грудь, как нож.
- Что? - выдохнула.
- То, - демон отпустил мой подбородок и брезгливо вытер пальцы о стену. — Ты меня не интересуешь больше. Ты мне должна. Я считал, что ты станешь моим троянским конем в доме де Кавендишей. А ты оказалась бесполезна даже в таком простом деле.
- Но как же наш ребенок? – пролепетала я.
- Мне плевать на него, — отрезал Родерик. - Ты для меня теперь - пустое место. Ты должна мне три тысячи золотом. Или отрабатываешь. У меня как раз есть одно место в портовом борделе для особых клиентов. Платят хорошо, но клиенты… своеобразные. Некоторые любят кусаться.
Он усмехнулся, видя, как расширились мои глаза.
- Нет, - выдохнула я. - Милый, пожалуйста, я найду деньги, я…
- Ты ничего не найдешь, - он развернулся и направился обратно в комнату. - У тебя нет ни мозгов, ни связей, ни талантов, кроме одного. А этот талант я намерен монетизировать. Придешь завтра в восемь вечера к «Розовому фламинго». Скажешь, что от меня. Тебя оформят.
- Не пойду! – крикнула ему в спину. - Лучше сдохну!
- Твое право, - бросил демон, не оборачиваясь. - Но если сдохнешь, долг перейдет к твоей мамаше. А у нее, я слышал, сердечко слабое. Не переживет такого сюрприза.
Дверь перед моим носом захлопнулась. Грохнул засов, щелкнул замок.
Я стояла в темном коридоре, прислонившись к стене, и смотрела на грязный пол. Где-то внизу, в конторе, застучали счеты, заговорили о цене на треску.
Я подняла глаза к потолку, с которого свисала одинокая лампочка без абажура.
- Что же я наделала, - прошептала в пустоту, чувствуя, как дрожат ноги.
Ответом был только скрип лестницы - старой, недовольной, скрипучей, которая, казалось, говорила: «Ничего, милая, ничего. Ты сама выбрала эту дорожку. Вот и иди по ней до конца».
Я вытерла лицо подолом юбки, расправила плечи и пошла вниз. Ноги не слушались, подгибались на каждой ступеньке, но я держалась. Мне нужно было уйти отсюда. Уйти, чтобы подумать. Чтобы решить, что делать дальше.
Идти в «Розовый фламинго»? Сдохнуть? Или придумать что-то третье?
В голове была пустота.
Только злость - на Атамира, на его мать, на эту Зою, на Родерика - медленно сворачивалась внутри в тугой, холодный ком.
Я еще вернусь, Атамир де Кавендиш. Я еще вернусь. И ты пожалеешь, что вышвырнул меня, как надоевшую игрушку.
Все вы пожалеете.
Я вышла на улицу, и меня тут же окатило портовой вонью - тухлой рыбой, дешевым ромом и мокрыми досками, которые гнили прямо на глазах. Дверь за моей спиной захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Родерик не выглянул, не окликнул, не бросил вдогонку даже плевка. Для него меня больше не существовало. Только долг. Три тысячи. Цена моей свободы. Или моего тела.
Я брела по склизкой мостовой, не разбирая дороги. Каблуки проваливались в щели между досками, грязь чавкала под ногами, забрызгивая подол платья. Хорошего платья. Шелкового. Того, которое я купила на деньги демона, чтобы понравиться Атамиру. Теперь оно было мятым, испачканным,похожим на половую тряпку, что видала разное.
Слезы текли по щекам, смывая остатки косметики. Я размазывала их тыльной стороной ладони, но они все лились по шекам - горькие, соленые, бесполезные. Я выла почти в голос, не стесняясь редких прохожих, которые шарахались от меня в стороны, как от прокаженной. Им было плевать. Тут всегда кто-то плакал. Или умирал. Или и то, и другое одновременно.
- Нехорошо, - раздался вдруг голос сбоку. Мелодичный, бархатистый, как кошачье мурлыканье, - портить такую красоту слезами. Право слово, нехорошо.
Я замерла и подняла голову.
В двух шагах от меня стояла женщина. Такая нелепая здесь, среди унылых серых складов, грязи и
