class="p1">Как мне вообще что-то расслышать за его стуком?
Склоняю голову, затаив дыхание.
Я знаю два древних языка, на которых проповедовали тысячи лет назад, но не умею читать ничего, кроме божественных писаний. К счастью или к сожалению, мне не понадобились мои способности, чтобы понять сумасшедшую.
— Глупые, глупые доверчивые сельские идиоты…
Девка дергается вперёд и с размаху ударяет меня лбом. Голову пронзает острая боль. В глазах темнеет и я отшатываюсь, хватаясь за нос. На руках за секунду скапливается кровь.
Жду, когда кто-нибудь поможет мне сориентироваться в кружащейся комнате, но никому нет дела. Униженно плетусь к кровати, зажимая кровоточащие ноздри. При выдохе ртом на губах надуваются алые пузыри, а при вдохе на языке чувствуется вкус собственной плоти.
— Два разбитых носа. — с усмешкой констатирует Амур. Хастах цокает, отсаживаясь подальше от меня. Утираю рукавом нос.
Он знал, что так будет?
— Вот так сделка. Солнце моё, а почему ты не предупредил, что спасать меня надо не от красных балахонов, а от тебя же?
Наигранно обиженный голос девчонки отдаётся болью в затылке. Катунь хихикает, кидая мне кусок ткани. Всё его внимание сосредоточено на сумасшедшей. Прижимаю платок к лицу, стираю кровь с подбородка. Хастах встает возле незнакомки, ожидая приказа.
— А она хорош… — Хастах не даёт договорить Нахимову, хватая пленницу за шею.
— Откуда ружьё?
Тишина. Нос и губы ноют, а подсохшая кровь стягивает кожу. Амур не смотрит в мою сторону, ему интереснее наблюдать за незнакомкой, разбившей мое лицо. Молчание прерывает хлесткая пощечина. Девчонка дергается, но не опускает головы и с презрением оглядывает присутствующих.
— Я думала, миром правят хиппи, а оно вот как получается.
Мой не озвученный вопрос озадаченно проговаривает Катунь:
— Кто правит миром?
— Ну, любовь к ближнему, сострадание к ущербным. На первое не претендую, но может дождусь последнего?
Мир, любовь, сострадание… она совсем из ума выжила? Хастах стягивает с неё громадный плащ и сумасшедшая остаётся в странной черной кофте с капюшоном, который привычнее смотрелся на мантии, а не на странном предмете одежды из непонятной ткани.
— Мы же вроде уже выяснили, что я не проститутка.
Широкие длинные брюки подвёрнуты внизу несколько раз, а ремень расстегнут вместе с пуговицами. Её странное поведение и говор можно объяснить лишь одним способом.
— Ты иноземка? — девка хищно разглядывает мой пострадавший нос. Меня не так-то просто осадить. Во всяком случае, не ей. Сумасшедшая не успевает ответить. Хастах бьёт наотмашь, и девушка вместе со стулом оказывается на полу. Амур мрачно указывает другу на место подле меня, но он не садится, а рывком поднимает стул вместе с пленницей и впивается ей в горло одной рукой.
— Ты думаешь, что перехитришь нас? Я четвертую тебя и разбросаю останки по канавам. Никакие царские гончие не соберут мозаику из твоих перебитых костей.
— О, красавчик, — пыхтит она со смешком, смотря на Амура. Девчонка знает, что Разумовский занимает главенствующее положение и обращается к нему напрямую, игнорируя остальных. Она немного кривится, когда продолжает. — если бы я не проповедовала садомазохистские идеи в бурной молодости, то наверняка бы уже сказала тебе обо всем. Какие солдаты лохи и какого цвета на мне трусы, но твой подопечный плохо справляется со своими обязанностями. Подумай об этом одиноким вечером, когда меня не будет рядом.
Я не поняла и половину из того, что она сказала. Девка слащаво улыбается и подмигивает Амуру. Тот улыбается ей в ответ.
Красавчик.
Меня передергивает от злости. Как она смеет?
Ей страшно. Не может же быть иначе!
Но голос её твердый, а между темных нахмуренных бровей виднеется небольшая складка. Слишком уверенная и бесстрашная. Точно шпионка.
— Проповедовала? Садо…что? — вырывается у меня. Разумовский прикрывает губы, продолжая играть в гляделки с Нахимовым. Они всегда так делают, что просто не может ни раздражать.
— Ну, плетки там всякие. Господи…
— Плетки? Ты наездница? — на мой вопрос девка смеется, игнорируя боль, что до недавнего времени мешала ей так развязно разговаривать. Катунь ржет, как мерин, утыкаясь лицом в подушку. Хастах не двигается, наблюдая за Разумовским.
— Для тебя я могу быть кем угодно.
Она игриво вздергивает брови и снова подмигивает моему жениху. Внутри разгорается злость.
Наглая, высокомерная выскочка.
— Ты у нас еще и верующая? — цежу я, пытаясь нарушить неловкую паузу. Вера всегда была моим даром и проклятьем, и единственной нематериальной вещью, которая была мне не чужда.
— Нет, я атеистка.
Она дергается в попытках стряхнуть пыль и опилки, осыпавшиеся на штаны с потолка. Амур отпивает горючки из стакана.
Кто?
— Тогда зачем зовешь Богов?
Усаживаюсь на трехногий табурет. Он покосился еще больше.
— Одного. И, у нас в России, так принято. Зовешь, зовешь, тебя игнорируют. Прогрессивная нация, что поделаешь? Я в Белоруссии? Казахстан? — встретив наши недоумевающие взгляды она осекается и неуверенно продолжает. — Грузия? Может, Кавказ? Мурманск? Хватит молчать, у меня туго с географией!
— Был у меня на родине один рукастый крестьянин. Скажу по секрету, серпом он махал внушительнее, чем своей дубинкой.
Мы слышали эту отвратительную и похотливую историю уже с десяток раз. Она принадлежит к неизменному репертуару Катуня, если тот напьется горючки. Девчонка удивленно раскрывает рот.
— Так ты — гей?
— Э-ге-ге! Кто? — изумленно восклицает Катунь, случайно пихнув меня ногой.
— Ну, любитель мужчин.
Хастах морщится. Всякое упоминание порочных связей вызывает у него столь явную негативную реакцию. Да и от женщин его, по всей видимости, воротит.
О, Похоть, вразуми раба своего Хастаха и дай ему ну хоть немного мудрости в семейных делах!
— У вас за морем и такие слова есть?
— Да нет там моря. Я живу в панельке на убитой съемной квартире в двадцать шесть квадратов. Угловая. Там море только из-под крана — ржавая хлорка, да разболтанный смеситель.
Катунь и Амур переглядываются.
Что она такое говорит? Не уж-то проклятиями сыпет?
Хлопок. И вновь стул с наглой девчонкой оказывается перевернутым. Хастах замахивается ногой, но не успевает нанести удар. Разумовский отпихивает его к Нахимову. Здоровяк уже поднялся с постели и тут же заламывает руки Хастаха за спину.
— Ты чего, белены объелся? — взволнованно басит Катунь, роняя отбивающегося Хастаха на кровать и вжимая парня всем телом в матрас. Амур поднимает девчонку, но не спешит отвязывать. То, как бережно он берёт её за предплечья ранит меня в самое сердце.
— Порядок? — будничным тоном интересуется он, разглядывая разбитые губы и проступающие синяки на тонкой шее. Не дождавшись ответа, продолжает:
— Я отвяжу тебя, но если ты сделаешь какую-нибудь глупость, то придётся отпустить моего милого друга, чтобы он закончил
