от горя, прочтя телеграмму, отправленную в Лондон.
Я вздыхаю. На этом фантазия всегда заканчивается, хоть во сне, хоть наяву. Потеря папа, дедушки с бабушкой и Ванессы оставила в моей душе такие неизгладимые шрамы, что я готова еще раз пережить утрату их всех разом, нежели допустить, чтобы мама, Мина или Артур испытали хоть малую толику того, что выпало мне.
Вчера ночью я опять ходила во сне, но вышла только в гостиную. Очень часто с рассветом я забываю свои сны, остается лишь смутное чувство удовольствия, страха или тревоги, но последнее видение не желает выветриваться из памяти. Во сне я была на кладбище – смотрела, как грабители разоряют наш семейный склеп. Я кричала и вопила, но они не реагировали на мои крики, а просто вскрывали кирками и лопатами гробы, в которых лежали мои близкие, и забирали все драгоценности, какие попадались им на глаза. Я ожидала, что папа восстанет и обрушит на них свой гнев, но в его могиле, как и во всех остальных, оказались лишь истлевшие кости и прах. А когда грабители закончили свою грязную работу, то заперли меня в склепе наедине со скелетами, безмолвием и смертью, и я барабанила кулаками в дверь, но меня никто не слышал.
«Вот каково будет умирать на самом деле», – будто бы говорит мне подсознание. Не радостное воссоединение с папа и избавление от жизни, которую я не выбирала, а суровая действительность: тьма, прах и кости. А там, в мире живых, убивается с горя мама, скорбит Артур и плачет Мина, чья свадьба прошла без меня, и некому было поправить ей фату.
Мое нездоровое удовольствие рассеивается, я возвращаюсь к реальности и смотрю на свои ноги, надежно и прочно стоящие на земле. Я стану женой Артура, и, что бы он ни говорил, он никогда не поймет и не прочувствует этих грез о смерти, которые меня искушают. Вот что я пыталась сказать моей любящей мама, уверенной, будто я переживаю только о том, что Артур увидит, как я разбрасываю платья, или столкнется с приступами гнева, охватывающими меня всякий раз, когда я голодна. Она думает, что меня терзают те же страхи, что и любую другую девушку, тогда как истина в том, что я не похожа на других девушек. Я вообще ни на кого не похожа.
Я вспоминаю, как больно мне было, когда Артур оборвал наш поцелуй на кладбище. Но представлять подлинное отвращение, которое он почувствует ко мне после нашей свадьбы, узнав о моих странных фантазиях, будет еще мучительнее, ведь отстраниться от меня он уже не сможет. Взяв меня в жены, Артур окажется в западне, а я не могу так с ним поступить. Только не с ним.
– Я должна любить его по-настоящему, – шепчу я с горестной усмешкой.
Единственный выход – быть до конца честной. Будь у меня перо и бумага, я бы прямо сейчас во всем призналась ему в письме. «Это я, – писала бы я ему. – Такая, какая есть. И я хочу, чтобы ты понял это прежде, чем станет поздно».
Желание написать Артуру столь велико, что я возвращаюсь домой на добрых два часа раньше, чем планировала, однако, переступив порог, понимаю, что шансов проскользнуть к себе в комнату за пером и бумагой у меня нет, потому что на столике в передней лежит мужская шляпа, а из гостиной слышится мужской голос.
Это Артур, догадываюсь я. Артур здесь, и я могу лично сказать ему все, о чем собиралась написать.
Он расположился в гостиной в компании мама. Завидев меня, он тотчас учтиво встает, и его открытое лицо озаряет такая радость, что я начинаю колебаться. Если я открою ему правду и он от меня отвернется…
«Люси, не будь трусихой!» – мысленно приказываю я себе, а потом с напускной непринужденностью говорю:
– О, Артур, это вы! – Я протягиваю ему руки. Одно из преимуществ помолвки в том, что теперь я могу касаться Артура в присутствии мама, которая широко улыбается при виде наших соединенных рук. – Какой чудесный сюрприз! В вашем последнем письме вы не упоминали, что собираетесь приехать.
– Это было спонтанное решение, – смущенно бормочет Артур. Он отпустил мою руку и вежливо повернулся к мама, таким образом отвечая нам обеим. Тем не менее он продолжает держать меня за другую руку, и моим пальцам в его ладони тепло и надежно. – Не скажу, что я долго раздумывал, прежде чем сегодня утром купить билет на поезд. Мне просто захотелось узнать, как вы тут поживаете.
– Вы как раз вовремя к чаю, – с радушной улыбкой произносит мама и встает с дивана. – Пойду посмотрю, как там справляется Агата. Прошу меня извинить.
И вот мы с Артуром одни. Мы застенчиво поглядываем друг на друга, словно нам по пятнадцать, и он – первый юноша, которому достало храбрости назваться моим кавалером.
– Я не мог не приехать, – говорит Артур. – Я так по тебе соскучился.
– Я рада, что ты здесь.
Я поправляю на нем галстук, хотя тот лежит безупречно. Меня не отпускает мысль, что, возможно, я делаю это в последний раз, ведь сейчас он узнает обо мне всю правду. Не разнимая рук, мы садимся на диван. Он отворачивает длинные ноги в сторону, чтобы не задеть стеклянный столик, и его колени уютно упираются в мои.
– Я только что была на утесах, рядом с заброшенным аббатством и кладбищем, – говорю я.
– Дорогая, кладбище – неподходящее место для прогулок. – Артур тянется заправить прядь волос мне за ухо, и этот жест, робкий и милый, вызывает у меня приятные мурашки.
Набрав полную грудь воздуха, я начинаю:
– Артур, я хочу сказать тебе кое-что важное.
Нежный взгляд, скользивший по моим волосам и линии шеи, делается сосредоточенным. Теперь Артур смотрит мне в глаза.
– В чем дело? Тебя что-то тревожит?
Я киваю и опускаю голову, не в силах выдержать его доверчивый взор.
– Тебе известно, что я все еще оплакиваю папа, мы не раз об этом говорили. Но ты не знаешь, как сильно меня влечет смерть. Так всегда было и будет, и если ты намерен стать моим мужем, я хочу открыться тебе до того, как ты свяжешь себя со мной узами брака.
– Имеешь в виду, тяга к смерти тебя пугает?
– Нет. И в то же время да. – Я пытаюсь объяснить: – Все мы боимся умереть, верно? Но какая-то часть меня к этому стремится.
– Стремится? – встревоженным эхом повторяет Артур.
– Там, на утесах, я представляла, как перевалюсь
