«К чему твои слова, София? Зачем тратишь время, наше и свое, и твоих хозяев? Вот мы — беспомощные, плененные. Два-три твоих Слова — и нас не станет, и ты вернешься к Ним с Мечом и Посохом».
— Торопишься в местные посмертия, Аль-сид? Спешишь пообщаться с Ялдабаотом? Думаю, он будет рад тебя встретить. Всех вас. Особенно тебя, Кшанэ. О, он зол. Очень зол. Он, правда, не знал, что в вас течет наша кровь, иначе поостерегся бы так безрассудно бросаться в бой. С другой стороны, Нами, ты смог сдержаться, а на это не рассчитывал никто. Лучший воин Сестры, лучший убийца Сестры — не поддался соблазнам Меча! Думаю, даже Они не рассчитывали на подобное.
«Чего ты хочешь, София?»
— С чего ты взял, что я чего-то хочу?
«Мы еще живы. Я не верю, что тебе дан приказ вернуть нас целыми и невредимыми вместе с Мечом и Посохом».
— Веришь — не веришь. Какая разница, чего хочет Дочь Змея? Несколько десятков тысяч лет никто не спрашивал о ее желаниях, в каждом из тысяч пройденных миров никто не интересовался ее намерениями. Мы — прах под ногами Судьбы, по желанию которой рождаются и умирают мироздания. Что пред ней мои желания? Важно ли, чего я хочу? Чего хочешь ты? Ткань Рока плетется миллионами нитей, и нам не дано увидеть даже малую их часть, управляющую нашими судьбами. Вы поверили в свободу, которая никогда не существовала и не будет существовать, поскольку лишь ограниченный разум мог придумать столь манящий и бессмысленный фантом.
«Много говоришь, София. Мало делаешь. На тебя не похоже, Посланник Воли. Неужели, как и твой глупый братец, решила подарить свое тело и разум Аватаре?»
— О тебе говорили, что ты умен, Аль-сид. Умнее Кшанэ, Элиноры и уж тем более — этого вашего Нами. Но ты не видишь очевидного. Не понимаешь простейшего. Разве ты не знаешь: хочешь что-то спрятать, положи на самое видное место.
Холод и жара. Жара и холод. Сознание расплывается, двоится, троится, четверится, множится, словно гидра в весеннюю пору. Перед глазами кружатся треугольные квадраты и пересекаются параллельные прямые. Меч уже не просто взывает — он требует, чтобы Нами вызволил его из плена Поля Сил, странного и непонятного Поля, окружающего материальный активатор артефакта; он кричит, вопит в самые глубины души. И что-то там, в этих глубинах, начинает присушиваться, что-то темное и бездонное, что-то, что радовалось каждый раз, когда когти Облика орошались кровью врагов…
Скалятся боги смерти, танцующие на черепах смертных, чью жизнь забрали магия и меч; рвут в клочья медные нити Орны, и Смера встает во главе Сестер; боги войны требуют жертвоприношений, и гекатомбы в их честь не устраивают воинственных Бессмертных, ведь очистительного пламени сражений жаждут Созидатели, творящие, пускай по правилам и законам чести, но все-таки — войну…
Во всех мирах Становления, от Все-Вышнего Порядка до Без-Образного Хаоса — катятся волны Силы, вбирающие в себя ярость победителей и ненависть побежденных, волю восставших и буйство обреченных; барашками на волнах Силы несутся проклятия и плач, стенания и угрозы, боль и страдания. Сила вбирает в себя все, чем могут одарить ее реальности, где родились боги войны, вбирает и несется дальше, чтобы найти того, кто выдержит ее напор, остановит, удержит и — сделает своей наложницей…
Я — Сила.
Ты — слаб.
Так просто — взять Силу.
Так просто — перестать быть слабым.
Ты ведь умеешь — не быть слабым. Они просили о пощаде — ты убил их. Они защищали детей и жен — ты убил их и их детей и жен. Они героически защищали свои святыни — ты убил их и разрушил их святыни.
Сила делает сильным, и сильный может делать все, что пожелает, ибо ему никто не указ.
Ты — здесь и сейчас — слаб.
Стань сильным.
Стань сильным!
Стань!!!
Слышимые только Нами слова заполняли его рассудок, словно крикливая толпа, подобная той, что собирается на агоре в полисах Морского Союза. Разгоняя пытавшиеся противиться чужим образам и чужим словам мысли, чужая воля властно вторгалась в его сознание.
И нельзя сказать, что он противился ей.
Потому что протянулась еще одна кровавая нить с пальцев Софии в Знаки креста — и выгнулась от боли Кшанэ, закричав так, что содрогнулись бы грешники в адских посмертиях.
Лишь потом Нами вспомнит, что в этот миг Дочь Змея смотрела не на Кшанэ, истязаемую ее чарами, а на него. И что в ее глазах…
А вот этого Нами не вспомнит. То, что таилось во взгляде Софии, исчезнет из его памяти; так исчезает в костре жертва, посвященная богам, материей и формой своего существования полностью обращающаяся в эфирную субстанцию.
Кшанэ кричала.
Хаос и Порядок, Кшанэ кричала!
Пусть мир провалится в Бездну, но Кшанэ не должна кричать!
Меч яростно взревел, врываясь в душу смертного. Злая радость, грубыми истечениями хлынувшая от сжимающегося в материальный активатор Поля Сил, схватила, встряхнула, стиснула, словно разбойник, вытаскивающий благородную даму из кареты, и в ответ лютая ненависть Нами торжествующе взревела, принимая Могущество и Мощь, которые… которые… Потом, все потом, когда Кшанэ уже не будет кричать, а София…
Нами вскинул руки, дернулся всем телом. Скрюченные пальцы тянулись в сторону Дочери Змея, словно намереваясь вцепиться ей в шею. Нами видел: из рук вырастает лезвие, кривое, извивающееся, цвета яростного пламени. Нами чувствовал: за спиной распахиваются крылья, много крыльев, трепещущих от переполнивших их энергий. Нами знал: ничто сейчас не сможет устоять перед его Мощью, ни боги Равалона, ни Брат и Сестра, ни Силы, многократно превосходящие все, что он мог представить.
Поток крошащегося пространства протянулся от уставшего изможденного парня к молоденькой девчонке в простой тунике. Какой-нибудь Архимаг, уловив отражения плетений и контуры чар, свившихся вокруг трещины в реальности, возникшей между Нами и Софией, мудрено сказал бы что-нибудь о дискретной аннигиляции континуальности. Но ни одного Архимага в глубинах Раш-ати-Нора не было.
Нами еще успел увидеть, как София улыбнулась ему. И умерла. Отражение Меча, истинное Отражение, а не малые копии, которыми он сражался с Ялдабаотом, пронзило Дочь Змея, уничтожая и нынешнее ее воплощение, и эфирную сердцевину, и энергемы. Нами понял: она ничего не сделала, чтобы помешать Мечу отправить ее в здешнее посмертие.
Крест и письмена на стенах потеряли форму и обратились в кровавые потоки. Кшанэ со стоном упала, Элинора бросилась к ней, упырь, воя от страха, метнулся в проход, а Аль-сид…
Аль-сид напряженно вглядывался в Нами, и руки его носились по свертку с материальным активатором Посоха: вверх-вниз, вверх-вниз — так носятся по дому проказливые духи, сбрасывая утварь на пол. Бегают руки, нетерпеливые пальцы теребят чешуйки Червя Гор, и глаза брата-гомункулуса полнятся горечью и печалью, как чаша на празднике вином.
