Когда с оружием было покончено, Эрних знаком подозвал к себе гардара со связкой ключей на поясе, и тот безропотно снял с пояса и вручил ему широкое ожерелье из длинных железных стержней, отороченных двойным, причудливо вырезанным опереньем.
— Падре, — громко позвал Эрних.
— Я здесь, сын мой, — послышался голос священника где-то за его спиной.
— Вы много говорили о милосердии, — продолжал Эрних, — вам предоставляется прекрасный случай проявить его, своей рукой освободив от оков тех несчастных, что сидят под нами! Еще вы, как мне помнится, говорили, что вера без дел — мертва! Красивые слова, падре, — сколь прекрасны должны быть поступки человека, произносящего их! Действуйте, падре!
Он через плечо перебросил священнику тяжелую связку ключей и услышал, как тот на лету подхватил ее. Дильс по-прежнему крепко сжимал шею Нормана, приложив к его виску дуло пистолета.
— Гуса! — повелительно крикнул Эрних. — Собери оружие, освободи крышку люка, чтобы ничто не препятствовало святому отцу совершить дело милосердия!
Гуса перевел взгляд на Нормана, и тот слегка прикрыл веки в знак согласия. Но в тот момент, когда он приблизился к полотну и наклонился над ним, чтобы собрать углы и стянуть их в узел, Эрних увидел, как матрос, стоявший у штурвала, резко крутнул массивное деревянное колесо. Палуба корабля накренилась, Дильс покачнулся и стал валиться вбок вместе со своим пленником. И тут Гуса метнулся к ним, выставив перед собой жесткую ладонь с широко растопыренными пальцами.
Пистолет ожил в ладони Эрниха как бы сам собой, разразившись грохотом, огнем, дымом и послав в запястье сильный резкий толчок. Пуля попала Гусе в живот; черный великан упал на палубу и скрючился, скрипя зубами и зажимая рану пальцами. Из капитанской каюты донесся длинный отчаянный крик Сафи. Но его тут же подхватил и перекрыл страстный напряженный вопль, раздавшийся на верхушке мачты. Все подняли головы: отшельник Уни, казавшийся снизу совсем маленьким человечком, взлетевшим над белыми облаками парусов, стоял, выпрямившись в полный рост, и, широко раскинув руки, исторгал из себя бесконечно долгую, ликующую ноту.
— Падре, — насмешливо прохрипел Норман, — язычник узрел своего бога!
Но тут корабль опять качнуло, вопль умолк, и все увидели, как Уни скрестил руки на груди, наклонился, вывалился из своего дощатого гнезда и, распустив по ветру длинные седые пряди, упал в волны.
И тут все смешалось. Гардары, забыв про Гусу и про Нормана, бросились к вантам, веревочным лестницам и стали из последних сил карабкаться по ним вверх, вглядываясь в гладкую выпуклую линию горизонта и уже как бы различая над ней плоскую темную туманность близкой земли.
Падре рухнул на колени и, воздев руки к небу, стал благодарить Господа за то, что тот избавил несчастных от мучительной смерти и после всех ужасов корабельной преисподней привел их к обетованной земле.
Гребцы в трюме, услышав шум, выстрел и суматоху на палубе, тоже страшно забеспокоились и, бросив весла, стали кричать и звенеть цепями.
И только Гуса продолжал неподвижно лежать на палубе, прижав ладони к животу и глядя на растекающуюся перед ним лужу темной крови.
— Земля? — спросил Дильс, не выпуская шею Нормана.
— Да, — сказал Эрних, — земля!
— Скажи, чтобы он отпустил меня, — прохрипел Норман, скосив глаза на Эрниха.
— Чтобы ты опять заковал его, а потом продал какому-нибудь мерзавцу? — спросил Эрних. Он уже отбросил на доски палубы дымящийся пистолет и теперь склонился над Гусой.
— Никто не знает здешних рифов и мелей лучше меня, — продолжал Норман, — и если мы с ходу налетим на подводную скалу, то всех, кому удастся добраться до этих гостеприимных берегов, забьют в колодки здешние торговцы живым товаром!
— Что вы скажете по этому поводу, падре? — спросил Эрних, осторожно отводя ладони Гусы от кровоточащей раны.
— Норман прав, — ответил священник, — теперь даже я своими старческими глазами различаю темную полоску суши и вижу перед ней белую ленту прибоя!
— Это риф! — хрипло крикнул Норман. — Это Большой Риф! Пустите меня, если вы хотите остаться в живых!
— Дильс, отпусти его! — приказал Эрних, не поднимаясь с колен. — А сам собери пистолеты, клинки и вместе с падре спустись в трюм и освободи пленников!
Воин быстро снял с шеи Нормана висящий на блестящей цепочке ключ, провел его по палубе до самой мачты, отпустил, а сам вернулся к куче оружия, завязал ее в узел, отнес в капитанскую каюту, вышел, запер за собой дверь и ключ повесил себе на шею. Но Эрних не видел всего этого, не видел, как узкой гибкой тенью выскользнула из капитанской каюты Сафи, и почувствовал ее близость лишь тогда, когда она положила руку ему на плечо и что-то взволнованно и жарко зашептала на незнакомом языке.
— Да-да, — наугад ответил он по-гардарски, — я постараюсь, он не умрет…
Говорил и осторожно погружал пальцы в маленькую круглую ранку на темной, как ореховая кора, коже. Гуса уже не стонал. Он лежал на спине и неподвижными глазами смотрел на верхушки мачт, на реи, где размеренно двигались черные маленькие фигурки матросов, убиравших лишние паруса. Из распахнутого смердящего отверстия люка доносился звон цепей, слабая ругань, вздохи и стоны ошалевших от неожиданной свободы каторжников. Норман сам крутил тяжелое колесо штурвала и хрипло, яростно выкрикивал короткие морские команды. Но все эти звуки покрывал жаркий прерывистый шепот Сафи: «Спаси его! спаси его! спаси его!..»
Эрних нащупал твердый шарик пули у самого позвоночника, двумя пальцами, словно птичьим клювом, захватил его и вытащил на свет из темного, наполненного кровью отверстия раны. Но сама рана так и оставалась открытой, несмотря на то, что Эрних проводил над ней расправленной ладонью и слегка прикасался к ее краям кончиками пальцев. Он все ждал, когда над темной пульсирующей ямкой забегают прозрачные голубоватые огоньки, когда подушечки пальцев начнут покалывать тонкие невидимые иголочки, но вместо этого со страхом и жалостью видел, как сереет и холодеет, несмотря на знойную духоту, кожа умирающего. Сквозь частую крупную решетку ребер он видел, как бессильно сжимается пустеющее сердце, как опадают стенки ведущих к нему трубок, лишенные крови, свободно и беспорядочно разливающейся в запутанном пространстве между внутренностями.
— Господи, помоги мне спасти этого несчастного! — вдруг зашептал он словами падре. — Ибо ничем другим не смогу я искупить свою вину в этом невольном убийстве!
Но сердце дрогнуло в последний раз, по телу Гусы короткими волнами пробежали редкие судороги, и в остекленевших навсегда глазах застыло двойное отражение креста, образованного верхушкой мачты и короткой верхней реей с зарифленным парусом. По приказу Нормана матросы убрали все прямые паруса, корабль накренился и теперь шел под углом к волне, бившей в высоко задранный борт и захлестывавшей овальные отверстия уключин, из которых во все стороны торчали брошенные каторжниками весла. Сами каторжники, поднявшись на палубу, сперва беспорядочно расползлись по ней в поисках редкой спасительной тени, но матросы, убрав паруса и спустившись вниз, где уговорами, а где и пинками заставили еще не привыкших к свободе людей перебраться к высоко задранному наветренному борту, дабы слабым весом изможденных человеческих тел противостоять ровному напору неутомимой стихии.
