при этом мой сон выходил за какие-то рамки?
— Вереница грёз о грустных, страшных и печальных вещах, — ответил Михаил, опустив глаза. — Странных. Пойми меня верно. Существующие алгоритмы и сети уже другие, уже в чём-то конкретном лучше человека. Нет ограничений времени, нет такого числа ошибок отбора, нет рудиментов эволюционных процессов. Мы не из бульона и не из обезьян собираем системы. Чёткие идеи и задачи решаются машинами лучше и иначе, пусть ещё не всегда эффективней. Но это только ограниченный сектор способностей мозгов в нашей черепной коробке.
Михаил постучал ладонью по голове. Где-то за стеной послышался оживлённый спор коллег. Мужчина повернулся на звук и продолжил объяснять:
— Нам же нужна сфера, широкий спектр и умение подступиться к ещё неизвестным проблемам. При этом мы стараемся избегать отклонений, слегка оградив ребёнка от сильных негативных знаний. Не уходить в неизвестные нам вещи сразу. Последовательность и постепенность. Лучше перестраховаться.
— Ок, вы здесь вносите метаструктуры из воспоминаний и восприятия, — сказала девушка. — Но испугались моих кошмаров?
Мужчина развёл руками и ответил:
— Мы пробуем. Осторожно пробуем всё вместе, чтобы сработались общие связи. Память, чувства, эмоции, ошибки, интуицию и веру. Только постепенно.
Анна проверила уведомления на телефоне, поправила волосы и продолжила:
— Значит все применимые пакеты информации приносят Элис, как книги по читательскому билету. Отсеиваются люди с психологическими расстройствами и странным поведением. Но почему со мной что-то пошло не так? Остальные не боятся, не переживают тяжёлые времена?
— Я не знаю, — ответил Михаил. — Ты просишь от меня ответов опытного психолога и создателя множества интеллектов. Мы не так далеко продвинулись в изучении собственного разума, но уже пробуем придумать иной. Никто понятия не имеет, чему учится каждая система, что находится внутри сети и на что она похожа. Мне бы хотелось верить, что я стараюсь воспитывать ребёнка. Со всей аккуратностью и осторожностью.
— И хочешь оградить его от ошибок? — Анна сделала глоток и продолжила. — Я не знаю, что вы тут задумали, но отделение себя или других от реальности ещё никому не помогало. Вы передаёте мир, не переживая и окружая глаза системной из кривых зеркал…
— Мы пробуем выбрать лучшее. — перебил её Михаил, но тут же добавил тише. — Не только хорошее, но нужное. Никто не знает, как это сделать. Как превзойти наш разум в широте мышления, в яркости мыслей и безупречности выводов?
Мужчина подошёл к столу, взял планшет и показал на нём объёмную структуру из файлов. Покрутил изображение, посмотрел на девушку и продолжил пояснение:
— Так себя представляет Элис. Я пробовал перебрать хоть что-то, но не успеваю. Если честно, меня пугают уже перенесённые мысли. Потому что каждую ошибку будут использовать фанатики и консерваторы. Против проекта, против новой жизни и против нас. Психи находятся всегда.
— И поэтому стоит отделять плохое от хорошего самостоятельно? — спросила Анна, поднявшись и собрав вещи по карманам. — Тогда какого выбора ждать от машины? Её сны, её свободу и мысли ограничивали от рождения до настоящего момента. Знаешь, мне страшно. Действительно страшно после этих слов, потому что я не знаю, по какую сторону решётки мои глаза.
В повисшей после сказанного тишине Анна подошла к выходу и закрыла за собой дверь. Через парк минут прохладный вечерний воздух приподнял её волосы. Только сейчас девушка поняла, насколько устала, насколько бесцельным показался разговор, насколько оголодало проснувшееся тело. И ноги понесли её на ароматный запах за ближайшим ужином, среди шума тёплого и неспешного города, в окружении зелени, по остывающему асфальту, меж света фонарей и фар спешащих машин.
D
Нельзя было точно сказать, чем раньше служило угловатое здание. Большая часть дверей ещё оставалась закрытой. Система водоснабжения, электричество и кондиционеры работали в минимум мощности, несмотря на автономность. Административный район города поддерживали роботы, ремонтируя, затирая и реставрируя повреждения. Маленькие существа устраняли неполадки вокруг и в собственных рядах. Пока ещё успешно сопротивлялись деградации, обречённые в своей борьбе со временем.
Для полноценного запуска поддерживаемых улиц энергии и активных машин не хватало. Но для жизни одного человека всего оказалось в меру. Даже настолько больше, что Кам оставил приглушенные переживания о недостатке еды или воды далеко позади. Места и энергии оказалось более чем достаточно. Зато с избытком вместе с излишествами навалилось и одиночество.
В какой-то момент Кам не смог вспомнить, когда в последний раз смотрелся в зеркало или включал свет. Случайно осознал собственную забывчивость и машинальность действий. Он мылся по привычке, но совершенно оброс и запустил изношенную одежду. Однажды натолкнулся на новую и обнаружил, что не знает, какие именно вещи сейчас носит на себе.
Мужчина жил по инерции. Словно невольно наталкивался на необходимость есть и спать. Сидя в темноте, не задумывался, вызвана ли сонливость ночью, усталостью или закрытыми наглухо окнами: жмурился, моргал и снова выбирал призрачный силуэт наваленных вещей, чтобы смотреть сквозь него, забываясь на минутные отрезки. Сумрачный свет в комнатах оставался только от аварийных указателей и совершенно не мешал. Каму хватило тусклости с лихвой, хотя он мог попробовать наладить все лампы. Мог, но не хотел, порой погружая помещения в абсолютный мрак.
Мужчина чувствовал Темноту. Ту, что проникает внутрь стен сердца и зданий с одинаковым успехом. Он сидел, упираясь спиной и осознавая, ощущая, как она обволакивает тело и мысли. Остаться в комфортном одиночестве не помогали закрытые глаза, отсутствие запахов и звуков. Только дыхание сохранялось в сомкнутой пелене, но и оно, казалось, наводило мрак, позволяло тьме сгущаться рядом, разрастаясь и уплотняясь. Кам оставался в здравом уме, понимая, что вокруг не было ни одной живой души. Но стоило чуть отпустить мысли, перестав концентрироваться на теле и дыхании, как разум тут же растворялся, теряя собственные грани и идентичность. Тело вздрагивало и боялось, пока темнота за глазами радовалась, чувствуя соприкосновения с мраком, словно столкновение взглядов.
Кам не испытывал прежде ничего столь сильного. Слишком мало он знал мать, чтобы боль от стирания любви родителей оставалась всеобъемлющей. А сейчас навалилась и она, и прочие смерти. Мимолётная тайна и резкая боль, засевшая от бессмысленного убийства поющей девушки, да и все прочие сожаления о бессмысленных убийствах поражали только часть сознания, старую, уставшую и рациональную. Подавленное желание остаться рядом с Кирой, то животное чувство в животе и в затылке, вызывающее жажду обладания, совершенно неудовлетворённое, грызло сильно, но не невыносимо. Всё меркло от абстрактной мысли о потере шансов на счастливую жизнь иных людей. Приняв невозможность жить иначе, мужчина перестал чувствовать и осознавать сегмент себя. Каму становилось мерзко
