Мне хотелось, чтобы равнодушие стерло и это чувство тоже. В этом не было ничего хорошего.
Я открыл рот, чтобы спросить ее о деньгах, и Ари меня поцеловала.
Я помнил другие поцелуи. На танцплощадке во время бала. На полу в ее комнате в момент истерики. Я не мог вспомнить свои чувства, но прекрасно помнил, как это делается. И скопировал движения. А потом Ари отстранилась.
— Ты прав, — улыбнувшись, сказала она. — Наша годовщина завтра. Ну конечно же.
Я проводил ее до двери. Она повернулась и обвила меня руками за шею. Я наклонился и поцеловал ее снова, стараясь сфокусироваться на наших губах, но ничего так и не почувствовал. Я ощущал под трико ее грудь, талию, которая сегодня казалась еще тоньше, чем обычно. Я прижался губами к ее губам, вспомнив, как впервые увидел ее обнаженной несколько месяцев назад — обычно при этом воспоминании меня накрывала волна жара.
Но ничего не произошло. Ни единого звоночка. Даже когда она вздохнула, прижалась сильнее и я ощутил на губах солоноватый вкус пота.
— Головная боль? — спросила она.
— Мне просто нужно отдохнуть, — сказал я.
— Серьезно, Уин. Ты ведь скажешь мне, если что-то случится?
Я ощущал ее тревогу на физическом уровне, причем гораздо сильнее, чем ощущения от ее кожи и губ. Проблема была в том, что даже если бы я решился ей рассказать, позволить пролистать себя, словно книгу, мне бы пришлось признаться, что много дней — десятки дней — я пребывал в черной депрессии и молчал об этом. Возможно, она попыталась бы помочь, но упоминание о тех днях наверняка бы ее расстроило. Получалось, что я ставил свои эмоции на первое место. Мне хотелось пощадить ее чувства.
Я не имел права болеть, если собирался ее пощадить. Но будь у меня силы на то, чтобы справиться самостоятельно, мне не понадобилось бы заклинание. Верно?
— Был бы Нью-Йорк поближе, — сказала она.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Ари говорит о своем отъезде. В следующем году они с Джесс планировали уехать в этот город.
— Он не так уж и далеко, — сказал я.
— А по ощущениям очень далеко. Словно другая планета.
— Но это не другая планета. Это Нью-Йорк.
Ари взвыла, лицо ее исказила мука.
— Танцы — дурацкая вещь. Ты должен быть готов танцевать где угодно.
Я отодвинулся так, чтобы видеть не только лицо, но и ее всю. Боялся, что она разрыдается так же, как в тот день, когда ей сообщили о том, что она принята в Манхэттенскую балетную школу. Что делать в таком случае, я даже не представлял — это сломило бы меня окончательно. Но глаза ее оставались сухими и кожа белой, без покраснений. С того дня она больше не плакала. Словно ничего никогда и не было.
— Ты должна ехать в Нью-Йорк, — сказал я.
— Я знаю. Джесс на это рассчитывает.
— Звучит так, словно ты хочешь от меня избавиться.
— Нет. Нет! Просто… у тебя здорово получается. Такому делу можно посвятить жизнь. — Я чувствовал, как паника внутри постепенно начинает прорываться наружу. Воздух над нашими головами завибрировал.
Она вздохнула, не обратив на комплимент никакого внимания.
— Многие говорят, что строить отношения на расстоянии глупо.
Паника захватила меня целиком, внутренняя дрожь усилилась в тысячу раз.
— Ты хочешь разойтись?
— Конечно нет. Я подумала, вдруг ты беспокоишься о том, что…
— Разрыв беспокоил бы меня куда больше. Я хочу сказать, это было бы ужасно. Просто не могу этого представить. — Разойтись означало бы сдаться. — Нет, я в порядке. Я собираюсь быть в порядке. И ты собираешься быть в порядке. Ты собираешься танцевать, а я собираюсь… Сегодня удивительный день. Голова вообще не варит. Завтра у нас годовщина. И следующий год тоже будет замечательным, я уверен. Мы обязательно отметим обе годовщины. Я так рад за тебя — буду приезжать к тебе каждые выходные.
— Хорошо, хорошо, — сказала она.
— Я люблю тебя, — сказал я, потому что так оно и было. Но выразить это чувство словами у меня не получалось. Фразы выходили глупыми и бессмысленными. Стоило мне их озвучить, как они тут же растворялись в воздухе.
Она игриво улыбнулась.
— Да. Я тоже тебя люблю.
Она запечатлела на моей щеке поцелуй, и я повернулся с твердым намерением поцеловать ее в ответ так серьезно, как только смогу вспомнить.
Едва мы оторвались друг от друга, я побежал к машине, боясь словом или делом разрушить то, что еще оставалось между нами.
Я никогда не смог бы попросить у Ари денег на заклинание. Никогда.
Машинная паника мучила меня всю ночь. Я лежал в тишине и смотрел на светящиеся цифры, которые отбрасывал на стену будильник с проектором, а паника все нарастала и нарастала. В три часа ночи я не оказался в кромешной тьме. Паника вгрызалась в меня до тех пор, пока не разорвала на клочки.
И все же я чувствовал себя недостаточно плохо для того, чтобы съесть сэндвич.
Это было такое облегчение — стать плохой. Мне больше не нужно было притворяться хорошей, забавной и доброй, и я знала, что больше никогда не останусь одна. Что тяжелый груз чувств, забот и ответственности можно сбросить. Я больше не боялась того, что таится под маской. Я чувствовала себя свободной. Раскрюченность — лучшее, что могло со мной произойти.
Я могла отпустить вожжи даже с Миной, на которую заклинание не действовало. В конце концов, она уже меня бросила. Я ничего не была ей должна.
В понедельник мы с Миной поехали на плановый прием. На этот раз я осталась в машине. Это было непривычно, потому что раньше я всегда ходила на прием вместе с ней, но, когда мы выехали на дорогу, я вдруг вспомнила, что не обязана этого делать.
Мы ехали по знакомым улицам, и Мина думала, что я как обычно поехала с ней в качестве моральной поддержки. На каждом светофоре, на каждом повороте она поглядывала на меня краем глаза. Ей казалось, что рядом та самая Кейтелин, с которой она ходила раньше на все приемы. Молоденькая, глупенькая Кейтелин, которая делает то, что ей скажут, которая нужна исключительно для ее развлечения, у которой не может быть собственных друзей и интересов.
То, что я не была вся в дырочку и не побрилась наголо, как она, еще не означало, что я не изменилась. Я стала совершенно другой девушкой.
Мы въехали на знакомую парковку и, как обычно, припарковались возле уродливого заборчика. Мина выбралась из машины и внимательно посмотрела на меня:
— Готова?
Я прислонилась к открытой водительской двери.
— Ты иди, — сказала я. — Встретимся через час на этом же месте.
Будь я прежней Кейтелин, выражение лица Мины разбило бы мне сердце. Удивление, замешательство, растерянность, боль. Все лето это значило для нас так много! Но я и близко не сделала ничего, что могло бы вызвать такую реакцию.
