тебе откинуться где-нибудь на улице.
– Ты… – тихо произносит Цин Е, совсем осмелев, и с губ срывается то, что не дает покоя: – Ты помогаешь мне, чтобы доказать, что я в самом деле ничего не стою? Что могу только зависеть от кого-то?
– А ты привык чего-то стоить? Ты умеешь чего-то стоить? – парирует Хэй Янь, холодно глядя ему прямо в лицо. – Зачем мне доказывать, если ты и сам в курсе? Учись. Все учатся.
– Но, если я буду долго «учиться», ты что, так и продолжишь помогать? Зачем тебе это, Янь-гэгэ?
Хэй Янь бросает на него такой взгляд, что Цин Е, замолкнув, сжимается в комок. Пронизывает холодом до самых костей, словно опять оказался на ледяной улице в одном лишь тонком пальто, предназначенном только для того, чтобы ездить на такси и быстро перебегать метров сто – двести. По спине прокатывается волна озноба, пробирает на мелкую дрожь, и сдержать ее не получается.
– Давай-ка проясним еще раз, если ты с первого не понял, – цедит Хэй Янь. – У меня не было цели окунать тебя в то дерьмо, в котором ты сейчас оказался. Я хотел посмотреть, что ты будешь делать, если узнаешь, что твой отец – не такой распрекрасный, каким ты его представлял, а жизнь – это не только радость и цветочки. И твоя реакция меня удивила.
Кажется, будто с Цин Е сейчас поговорили не на китайском, а на любом другом языке мира – он все равно больше ни один не знает. В голове что-то переворачивается, путается, мысли наскакивают одна на другую.
– Ты не хуже и не лучше других. Не хуже и не лучше меня, – продолжает Хэй Янь. – И я помогаю тебе, потому что ты помогал мне. Потому что ты – один из тех людей, которых я причислил к категории «приемлемо». Еще вопросы есть?
Цин Е чувствует себя странно. Хэй Янь, из уст которого он почти впервые слышит так много слов, вроде бы не говорит ничего хорошего, но все же… Цин Е сжимает свитер на груди, чувствуя жгучее царапание глубоко внутри, вроде болезненное, а вроде и приятное. Хэй Янь сказал, что Цин Е относится к какой-то «категории», и для него, нелюдимого и холодного, наверное, это что-то значит.
Другие ведь отвернулись, стоило Цин Е, легкокрылой птице, что всегда следовала за потоками ветра и никогда им не сопротивлялась, упасть на землю с окровавленными перьями и переломанными костями. Хэй Янь единственный, кто взял птицу на руки и отнес к себе, чтобы позаботиться о ней.
И Цин Е снова мысленно задается вопросом: может ли паук подружиться с бабочкой, оставшейся в его сетях?
– Я поищу завтра работу, – тихо говорит он.
– Вот и прекрасно. И с наследством твоим завтра начнем разбираться, – отзывается Хэй Янь. – Садись есть. И посмотри сообщения в мессенджере, я прислал тебе файлы с программой вступительных испытаний на следующий год.
Цин Е застывает, не успев сделать и шага к столу. Хэй Янь, кажется, впервые за весь разговор замечает, что оставил на руке соус, когда вытирал губы, и, недовольно цокнув, стирает его прямо краешком рукава.
– Ты что? – переспрашивает Цин Е.
– Ну ты же собираешься поступать повторно? – небрежно спрашивает Хэй Янь, снова набивая рот едой. – Так ведь?
– Янь-гэгэ, – Цин Е издает нервный смешок, – я первый-то раз оказался ниже порога… как выяснилось.
– Так не сиди, а учи. Материалы я тоже могу переслать. Бюджет точно уже не светит, но я же вот как-то учусь на платном, и ничего.
У Цин Е переворачивается мир. Хэй Янь готов даже помочь ему с поступлением?
Палочки мелькают над тарелкой. Хэй Янь ест быстро и так невозмутимо, словно ничего необычного не сказал. От этого почему-то становится немного смешно. И почти легко. Цин Е с начала января не вспоминал, как улыбаться не нервно, и ощущение кажется безумно странным, когда уголки губ немного приподнимаются сами собой.
Он садится за стол, шепча тихое «спасибо» и ловя распахнутый, блестящий темнотой взгляд Хэй Яня.
Он остается в паутине, позволяя ей опутать себя с головой.
Глава 13
Фэй Чжао едва не умер.
Он прекрасно осознает это.
В воспоминаниях есть только первые несколько секунд после того, как выпил вино и, не удержавшись, толкнул Лю Лэя. Но Фэй Чжао уже наслышан, что именно произошло. От брата – в сокращенной форме, видимо, чтобы пощадить его, только выползшего из комы. От Хо Чжэнь – в подробностях и красках. Она вообще не очень-то стесняется в выражениях, когда что-то рассказывает.
Фэй Чжао до сих пор ничего, кроме ослепляющей ярости, по поводу случившегося не чувствует. И почти каждый раз, думая об этом, невольно опускает руку на живот, прижимает ладонь чуть ниже пупка, в области даньтяня, хранящего ядро. Хо Ану он костью в горле встал, и из всех возможных способов тот решил выбрать самый жестокий по отношению к заклинателю. Яд, поражающий меридианы.
Но он очнулся. Нет ничего важнее, ничего ценнее, чем возможность снова открыть глаза. Фэй Чжао чувствовал нечто подобное после укуса той твари, но, выйдя из комы и более-менее вернув способность адекватно мыслить, и вовсе был накрыт ошеломляющим ощущением с головой, словно мягчайшим пуховым одеялом. До поры до времени.
Первые несколько дней Фэй Чжао не понимал даже, кто он и где. Не помнил себя, не помнил семью – его до сих пор пробирает дрожью, когда он понимает, что не узнавал их, стоящих за прозрачной стеклянной дверью. Потом, к счастью, узнал. Лицо Лю Лэя стоило в тот момент видеть: кто бы мог подумать, что он так радоваться умеет!
Сначала, недели две или даже три, Фэй Чжао был беспомощной куклой, которую надо передвигать, переворачивать, кормить, мыть, причесывать, помогать справлять нужду. Отсутствие возможности нормально говорить оказалось ужасным. Ему совершенно не хотелось глупо мычать, поэтому тренироваться приходилось в одиночестве.
К началу января мышцы стали позволять хотя бы относительно держаться в вертикальном положении. Он наконец мог по стеночке доползать до туалета, душа и столовой, по большей части сам есть и заботиться о себе. Начались лечебная физкультура и занятия на специальных тренажерах, подкрепляемые массажем. Хо Чжэнь, глядя на то, с каким упорством Фэй Чжао выполняет рекомендованные упражнения, усмехалась и спрашивала, уж не собирается ли он после выписки сразу взяться снова за меч.
Но спустя мгновение, правда, печально качала головой, когда Фэй Чжао хмурился и прикусывал губу.
К середине января язык постепенно начал слушаться как положено. Сперва, правда, формулировать
