— Очень страшный?
— Хватит лыбиться! Один, верхом, очень быстро — за каким бесом?
Эральд снова отметил, что слух у Сэдрика отменный: ему самому пришлось вслушиваться изо всех сил, чтобы расслышать глухую дробь копыт. Всё так: один, верхом, очень быстро. Но почему это опасно?
— С чего ты вообще решил, что этот всадник имеет какое-то отношение к…
— Король! — рявкнул Сэдрик. — А к кому ещё-то, чрево ада?!
— Тогда мне не надо прятаться. А вдруг это шанс? Он же один, чем нам вдвоём — сильномогучим колдунам — опасен один несчастный?
Во взгляде Сэдрика появилось отчаяние: "Ну что ж ты придуриваешься, когда вокруг настоящая опасность!" — как-то так. Эральд устыдился и уже хотел уйти в избу, как всадник на взмыленном коне влетел на узкую деревенскую улочку и был облаян парой заморённых деревенских шавок.
И никто не успел предпринять ничего серьёзного: Сэдрик присвистнул, а Эральд поражённо уставился на приехавшего — тот направил своего усталого коня прямо к ним, осадил у плетня, спрыгнул с седла — и с размаху рухнул Эральду в ноги.
— Государь, Господи, — всхлипнул всадник. — Господь тебя благослови ещё раз, и снова, и во веки веков, воссияют тебе звёзды небесные присно и вечно…
— Не надо, — сказал Эральд, справившись с шоком. — Встаньте, пожалуйста, и объясните, что вы хотите?
Но вместо этого приехавший задрал лицо в слезах и запёкшейся крови, взглянул совершенно безумными глазами, опять повалился в грязный мокрый снег, вздрогнул всем телом и ткнулся головой в мелкий подтаявший сугроб.
Конь фыркнул и шарахнулся, когда Сэдрик поймал его за повод. Эральд склонился над человеком и обнаружил, что тот — в глубоком обмороке. В этот раз Эральд сообразил сам: требуется королевский дар, а может — и большая половина аптечки.
Всадник не представлял никакой угрозы. Ему нужна была серьёзная медицинская помощь, лучше — в стационаре.
— Тётка, — скомандовал Сэдрик на заднем плане бытия, — коню походить бы… хорошая животина, а его гнали, не жалеючи…
— А с этим чего?
— Падучая, — отозвался Сэдрик. — И пытанный. Ему брат поможет.
А Эральд пытался вспомнить, что делать, если с эпилептиком случится припадок, не мог вспомнить точно и тёр ему виски кончиками пальцев, страшно досадуя на собственную бестолковость. Впрочем, припадок был очевидно не худшим, что приехавшему пришлось пережить.
Эральд поражался странному контрасту между всадником и конём.
Конь был — холёный вороной, открыточной глянцевой породы, в отличной сбруе, украшенной бляшками и блёстками, под седлом, которое хотелось назвать роскошным. Такого коня герцог Бэкингемский мог подарить д`Артаньяну.
Человек был — худой мужчина неопределённого возраста, от двадцати до сорока, небритый, с разбитым в кровь и опухшим носом, рассечённой бровью и треснувшим углом рта. Одетый в очень грязную, доношенную до бахромы рясу с капюшоном и облезлые, неопределённого цвета подштанники, обутый в разбитые тяжёлые башмаки, но это всё прикрывал бархатный плащ, подбитый тёмным мехом какого-то благородного зверя.
По всему выходило: замученный монах, укравший дорогую лошадь. Его дыхание постепенно выравнивалось; минут через пять Эральд понял, что бедолага спит.
— Сэдрик, — позвал он, — помоги дотащить его до дома, а то ещё и простудится.
Старуха, оглаживая коня, смотрела крайне неодобрительно, но молчала. Сэдрик вместе с Эральдом приподняли тощее, но бесчувственное и оттого тяжёлое тело монаха и втащили его в избу. Когда пытались поднять на лавку, припадочный пришёл в себя, ухитрился вырваться из их рук, грохнулся на колени и обхватил ноги Эральда.
И Эральд рассмотрел в подробностях его жутко изуродованные пальцы с содранными окровавленными остатками ногтей.
— Государь, — бормотал припадочный монах, гладя колени Эральда, — вестник Господен, милый, сиять тебе — не меркнуть, аду на погибель, пропади он пропадом…
— Совсем не в себе, — констатировал Сэдрик, качнув головой, но Эральду так не казалось. Взгляд припадочного прояснился и сфокусировался, а нёс он хоть и чушь, но не совсем бессмысленную.
Эральд присел на корточки, чтобы оказаться с безумцем лицом к лицу. Сумасшедший или нет — но припадочный его узнал, это не могло совсем ничего не значить.
— Вам легче? — спросил Эральд, стараясь говорить как можно спокойнее.
— Государь, светик небесный, видишь ли, я тут — словно на облаке, — выдал монах скороговоркой.
— Отлично. Скажите, пожалуйста, кто вы?
— Да кто я перед тобой? Никто я, прах и тщета, сосуд скудельный, звали Валиеном, потом братом Дорном, потом Вали-Провидцем, так вот, государь, золотко наше…
— Мессир Валиен… или брат Дорн, как вам удобнее… как же вы меня нашли?
Монах поймал Эральда за руку, вцепился, как утопающий, кривясь то ли от боли, то ли от чего-то, вроде религиозного экстаза:
— А как хочешь, так и зови, государь, вся твоя воля. Ты ведь, светик небесный, в прошлую ночь из рая ступил на землю нашу грешную да несчастную? А вот видишь! Падучая-то она падучая, а только звон от неё в ушах малиновый, да запах ладанный, да видения посылает Господь — а раз посылает видения, значит, надо те откровения донести до честного люда, хоть бы и через мученичество…
— У него тоже дар, — заметил Сэдрик, который слушал и, очевидно, делал выводы. — Припадочный — провидец. Я о таком слыхал.
— Не торопитесь, пожалуйста, мессир Валиен, — сказал Эральд. — Когда вы торопитесь, я плохо вас понимаю. У вас был припадок, а во время припадка — видение, да?
— Истинно, истинно, государь, солнышко наше, и припадок, и видение, и пошёл я нести правду небесную — а слуги демона и услышь, да и схвати меня, грешного, — одной рукой продолжая цепляться за пальцы Эральда, монах поднял вторую к его глазам. Так пёс показывает больное место, чтобы люди пожалели и как-нибудь утишили боль. — Кто научил, пытали, а что я скажу? Никто, как один Господь, больше мне им сказать нечего…
— Вы были в тюрьме? — Эральд показал Сэдрику глазами, и Сэдрик подал аптечку. Эральд вытащил бутылочку с перекисью, чтобы хоть как-то продезинфицировать изувеченные пальцы монаха. Тот не сопротивлялся; его взгляд сделался не только благоговейным, но и растроганным.
— Государь, радость наша, в темнице, так и было — да вот нет во мне ни одной косточки, чтоб не болела, а только всё это тлен, да и тело-то — тщета, да и пусть его черви съедят, я о душе радею, а душа просит, чтобы ты скорее ушёл отсюда, лучик Божий…
— А почему ваша душа этого просит, мессир Валиен?
— Так ведь канцлер демона, бешеный пёс, чает сюда послать солдат, чтоб в подземелье запереть тебя, — проникновенно сказал монах, заглядывая Эральду в глаза. — Ему-то, псу, короля убить — не дрогнула бы рука, но денег надобно, на благость твою надеется да желает греться тобой, как печью в мороз, а ото всех божьих детей закрыть на сотню засовов…
